— Маргарита Николаевна, я не буду переклеивать обои в детской. Нам с Игорем нравится этот цвет, — Алена произнесла это, даже не обернувшись, продолжая методично расставлять свои бесконечные баночки с кремами на полке в ванной.
Я стояла в дверях, сжимая в руках рулон «правильных», классических обоев в пастельную полоску, и чувствовала, как внутри закипает глухая, черная ярость.
Этот ядовито-зеленый цвет, который она выбрала, буквально резал мне глаза. Он был вызывающим. Громким. Таким же, как сама Алена.
— Это вредно для детской психики, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно. — Есть каноны, Алена. Есть вкус. А то, что ты устроила это просто желание выделиться.
— А что плохого в желании выделиться? — она наконец повернулась, и её яркая помада показалась мне в тот момент настоящим оскорблением. — Я не хочу жить в бежевом склепе, Маргарита Николаевна. У меня своя жизнь. И свои правила.
Я вышла из квартиры сына, едва сдерживая слезы.
«Наглая. Меркантильная. Выскочка», — чеканила я про себя каждый шаг по лестнице. Алена раздражала меня до зуда. Она тратила деньги на ерунду, она громко смеялась, она требовала к себе внимания и совершенно не умела «держать лицо». Она была всем тем, что в моем поколении считалось неприличным.
Весь вечер я не могла успокоиться. Я, заслуженный педагог, женщина, которую в городе уважают за сдержанность и безупречную репутацию. Я всю жизнь прожила «как надо».
Сначала ради родителей, потом ради мужа, потом ради карьеры Игоря. Моё «хочу» всегда стояло на последнем месте, аккуратно придавленное тяжелым словом «должна».
Я залезла в кладовку, чтобы найти старые фотографии и хоть как-то отвлечься. Среди коробок с хламом мне на глаза попалась тетрадь в потрепанном синем переплете. Мой дневник. Последний курс института.
Я открыла его наугад и замерла.
«12 мая. Мать снова читала нотации про моё платье. Сказала, что я выгляжу как девица с окраины. А я хочу это платье! Я хочу танцевать до утра, хочу уехать в экспедицию на Памир и чтобы все смотрели только на меня. Мне тесно в этой квартире, мне тошно от этих «приличных» разговоров за чаем...»
Я перевернула страницу. Там был набросок — я в том самом платье, с какими-то безумными бусами, яркая, наглая... точь-в-точь как Алена сейчас.
Холод пробежал по спине. Я медленно опустилась на старую табуретку. Мы яростно ненавидим в других людях именно те качества, которые когда-то задушили в себе.
Алена не была «плохой». Она была тем моим воплощенным Памиром, от которого я отказалась тридцать лет назад, выбрав «приличное» платье и «правильного» мужа.
Моя ненависть к ней была не защитой интересов внука. Это была месть. Месть за то, что она позволила себе быть свободной, а я — нет.
Я смотрела на свои руки, сухие, ухоженные, в безупречном маникюре и мне вдруг стало невыносимо жаль ту девочку из синего дневника.
Я просидела в кладовке до глубокой ночи, перечитывая страницу за страницей. Из пожелтевших листов на меня смотрела незнакомка. Она была дерзкой, она мечтала о несбыточном, она злилась на запреты. А потом... потом записи становились всё суше. «Нужно соответствовать», «мама права», «нельзя подводить семью».
Я сама, своими руками, замуровала ту живую девочку в железобетонный саркофаг из приличий. И когда в моей жизни появилась Алена, мой «саркофаг» затрещал.
Каждый раз, когда Алена покупала себе очередное «слишком яркое» платье или спорила со мной, она напоминала мне о моем предательстве по отношению к самой себе.
Моя ненависть к ней была защитной реакцией. Если я признаю, что Алена имеет право быть собой, значит, я признаю, что я свою жизнь прожила впустую, в угоду чужим стандартам.
Это осознание было таким болезненным, что я физически почувствовала тяжесть в груди. Юнг называл это проекцией: мы видим свое «отброшенное я» в другом человеке и пытаемся его уничтожить, чтобы не вспоминать о своей боли.
На следующее утро я поехала к ним. Без звонка. С тем самым рулоном «правильных» обоев.
Дверь открыл Игорь. Он выглядел уставшим.
— Мам, если ты опять про ремонт, то Алена не в духе. Пожалуйста, не начинай.
Я молча прошла мимо него в детскую. Алена стояла на стремянке, в старом комбинезоне, испачканном в зеленой краске. Она обернулась, и в её глазах я увидела привычную готовность к обороне. Она ждала очередной порции моих «советов».
— Я принесла обои, — сказала я.
Алена вздохнула и слезла со стремянки.
— Маргарита Николаевна, я же сказала...
Я не дала ей закончить. Я подошла к окну и развернула рулон. А потом... просто выпустила его из рук. Полосатая бумага покатилась по полу.
— Ты права, Алена. Они ужасные. Пресные, скучные и... мертвые. Как и большинство вещей, которые я считала правильными.
Алена замерла. Её рот приоткрылся от удивления. Игорь в дверях застыл, боясь пошевелиться.
— Я ненавидела тебя, потому что завидовала, — я произнесла это вслух, и мне стало легче, будто я сбросила пудовый рюкзак. — Ты позволяешь себе быть неудобной. Ты позволяешь себе хотеть. А я разучилась. Пожалуйста, оставь этот зеленый цвет. Он... он дышит жизнью.
Мы просидели на полу в наполовину покрашенной детской три часа. Я рассказывала ей про Памир, про синий дневник и про то, как я боялась своей матери больше, чем собственной пустоты. Алена слушала, и впервые в её взгляде не было вызова. Было сочувствие.
— Маргарита Николаевна, — тихо сказала она. — А ведь еще не поздно. Не на Памир, конечно... но ведь можно начать с чего-то другого?
Через неделю мы вместе пошли в магазин.
Я не купила себе ничего классического. Я выбрала шарф. Огромный, вызывающе-оранжевый шарф, который совершенно не подходил к моему «педагогическому» пальто. Когда я надела его и вышла на улицу, мне казалось, что на меня все смотрят. И впервые в жизни мне это понравилось.
Мои отношения с Аленой не стали идеальными за один день. Мы всё еще спорим, мы разные. Но теперь, когда она меня раздражает, я не кричу. Я останавливаюсь и спрашиваю себя:
«Рита, какую часть себя ты сейчас в ней увидела? Что ты опять себе запретила?».
Конфликт свекрови и невестки это почти всегда борьба с призраками собственного прошлого. Мы бьем не по невестке. Мы бьем по той возможности быть счастливой, которую сами когда-то упустили.
И только признав это, можно наконец-то перестать бороться и начать просто жить.
А вы замечали, что вас больше всего раздражают в людях именно те качества, которые вы сами себе не позволяете? Была ли в вашей жизни «невестка» или «свекровь», которая стала для вас таким зеркалом?🤔