Томуся | Истории и Рассказы для Души.

— У вас спичек не найдется? Хотя здесь нельзя, я знаю. Просто привычка держать что-то в пальцах, когда страшно. Мужчина рядом со мной на казенной банкетке выглядел так, будто его долго вываривали в хлорке. Серое лицо, чистая, но застиранная до прозрачности рубашка. В руках он мял талончик к гематологу. Номер 42. У меня 43. Я посмотрел на его руки. Тонкие пальцы, обгрызенный ноготь на большом пальце. И странное пятно на запястье — родимое, в форме перевернутой капли. Точь-в-точь как у меня под часами...

— Микрофон проверь, — бросил он, не глядя мне в глаза. — И не перепутай имена родителей, Марина. Это важно. Я смотрела, как он поправляет узел галстука. Точно такого же, как тот, что мы выбирали вместе в душном торговом центре четырнадцать месяцев назад. Тот галстук так и остался лежать в коробке под кроватью, вместе с моими несбывшимися надеждами и чеком из кондитерской. — Не волнуйся, Дима, — мой голос прозвучал суше, чем прошлогодний лист. — Я за год выучила, как зовут людей, которые меня вычеркнули из своей жизни...

— Андрей, не грызи ногти, это выглядит жалко, — голос Кати прорезал тишину кухни, как скальпель. Я вздрогнул. Рука замерла у рта. В кармане халата жгло бедро старое письмо, найденное в бюро отца. Десять лет я строил наш дом на фундаменте, который, как оказалось, был прогнил насквозь. На столе стояла её чашка с недопитым кофе. На ободке — след помады. Тот самый оттенок «пыльной розы», который отец всегда дарил матери, а потом, оказывается, и ей. В коридоре послышались шаги. Мой отец, полковник Денисов, вошел в кухню, пахнущий лекарствами...

— Ты понимаешь, что творишь? Он стоял в дверях моей съёмной квартиры, красный, взъерошенный, с запахом перегара и чужих духов. Я держала племянницу на руках — крошечный свёрток в жёлтой пелёнке, которую Лена связала ещё на седьмом месяце. Девочка спала. Я чувствовала, как её дыхание — тёплое, частое — проникает сквозь ткань мне на грудь. — Да, — сказала я. — Понимаю. Он шагнул вперёд, но я отступила. — Ты не имеешь права. Это мой ребёнок. — Твой? — Я усмехнулась. — Ты её видел три раза за месяц. Один раз, в роддоме, когда орал на медсестёр, что они виноваты...

Ключи от маминой квартиры всё ещё висели на старой связке с пластмассовым медвежонком — я купила его Лене на восьмилетие, когда сама была студенткой. Медвежонок потерял один глаз, но я помнила, как сестра тогда прижимала его к груди и смеялась, откинув голову назад. До аварии она смеялась часто. Я вставила ключ в замок. Он провернулся туго, с металлическим скрежетом, будто дверь не открывали неделями. В прихожей пахло чужим — мужским одеколоном и сигаретным дымом. Мама не курила. Ленка тоже. — Мам? — крикнула я, стягивая ботинки...

— Кать, ты только не ори, но я, кажется, люблю Марину. И, это взаимно уже полгода. Вадим стоял у окна, ковыряя заусенцы на большом пальце. Его голос был плоским, как невыпеченный блин. Ни раскаяния, ни драмы. Просто констатация факта, будто он сообщал, что у нас закончился стиральный порошок. Я медленно опустила чашку. На белом фарфоре остался след от помады — жирный, алый, похожий на кровоподтек. — «Кажется»? — я приподняла бровь. — То есть, когда вы трижды в неделю «задерживались на объекте», ты...

— Ты только посмотри на этот счет, Андрей. Пятьдесят тысяч за курс «Радикального принятия». Это же почти даром за ее душевный покой, — Алина прищурилась, рассматривая экран смартфона так, словно там был не банковский чек, а снимок УЗИ нашего общего светлого будущего. — Ты платишь моей жене за то, чтобы она меня не ненавидела? — я почувствовал, как в горле вскипает горькая желчь. — Или за то, чтобы я не ненавидел себя, глядя на тебя? — О, дорогой, не льсти своему чувству вины. Оно не стоит таких инвестиций, — она изящно отхлебнула смузи, оставив на стекле след коралловой помады...

— Ты хоть понимаешь, что ты дрянь? Не просто воровка, а падальщица, Надя? Катя стояла в дверях кухни, сжимая в руке мокрую тряпку. С неё капало на ламинат. Кап. Кап. Кап. Этот звук бесил меня больше, чем её оскорбления. Катя всегда была такой: даже скандал она умудрялась превратить в бытовую неопрятность. — Дрянь это та, кто держит мужика на привязи из чувства долга и пресных котлет, — я медленно размешивала сахар в чашке. Ложечка тонко звенела о фарфор. — Ты посмотри на него, Кать. Он же у тебя молью проеден...

— Убери это немедленно и закрой сумку! — голос матери хлестнул по ушам, как мокрое полотенце. Она стояла в дверях кухни, прямая и неестественно бледная, сжимая в руках пачку поминальных свечей так, будто это были патроны. — Посмотри на неё, мам, — я намеренно ткнула пальцем в светящийся экран дешевого смартфона, найденного в двойном дне папиного портфеля. — Посмотри на этот ситцевый халат, на эти немытые чашки на заднем плане. Это она, та самая «сверхнормативная работа», из-за которой он не пришел на мой юбилей? — Не смей, — прошипела она, подходя ближе...

Официант выронил салфетку, и этот мягкий хлопок о паркет прозвучал для меня как выстрел в упор. У папы на щеке еще горел невидимый след от моих духов — я поцеловала его утром, когда он грузил в багажник спиннинги. Теперь, спустя пять часов, он сидел в трех метрах от меня, в ресторане на Патриарших. Он аккуратно вытирал капельку соуса с губ женщины, которая носила точно такое же каре, как у меня. Тот же срез, тот же оттенок холодного блонда. Воздух в зале стал густым, как клейстер. Я смотрела на его руки...

Чайная ложка звякнула о край чашки — слишком громко, почти непристойно в этой вязкой, ватной тишине кухни. — Тебе жалко подписи на бумажке? — Игорь не смотрел на меня, он сосредоточенно ковырял заусенец. — Это же просто школа, Вера. Ребенку нужно будущее. Я смотрела, как по поверхности недопитого чая затягивается тонкая, белесая пленка. За окном серый февраль жевал остатки грязного снега. — Будущее за мой счет? — мой голос прозвучал суше, чем прошлогодний сухарь. — В прошлый раз ей «просто» нужно было пожить у нас неделю...

Телефон на кухонном столе завибрировал так резко, что чайная ложка в стакане жалобно звякнула. Я не смотрела на экран. Я смотрела на пятно от кофе на скатерти — оно напоминало карту острова, на котором я, кажется, окончательно потерпела крушение. Два уведомления. Два выстрела в упор. «Лена, прости. Я запутался. Это была не измена, а терапевтический процесс», — это Вадим. Мой муж, который еще утром ворчал, что я пересолила омлет. «Елена, добрый вечер. Нам важно закрыть гештальт нашей последней сессии...