В квартире Веры Павловны пахло старой гвоздикой и несбывшимися надеждами. Этот запах въелся в шторы, в обивку кресла, в саму её жизнь. На столе остывал чай в стакане с потемневшим подстаканником — память о покойном муже, который всегда говорил: «Верочка, ты наше всё».
Она и была «всем». Для сына Игоря, для невестки Оксаны, для двоих внуков, которых она знала лучше, чем саму себя. Каждое утро начиналось с того, что она, превозмогая ломоту в пояснице, бежала к ним. Сварить кашу «без комочков» (потому что Оксана не умеет), собрать старшего в школу, погулять с младшим в парке, пока у молодых «горит проект» или «нужно выдохнуть».
— Мам, ну ты же всё равно дома сидишь, — часто бросал Игорь, заскакивая на минуту, чтобы оставить детей и забрать из холодильника контейнеры с её фирменными котлетами.
Но в тот четверг что-то надломилось. Началось всё с обычного звонка.
— Мам, привет, — голос сына звучал деловито и сухо. — Слушай, мы тут с Оксаной посовещались… В общем, мы решили, что у тебя пенсия теперь с надбавкой за стаж, да и тратить тебе особо не на что. Мы решили пока приостановить наши переводы. Ты же понимаешь, ипотека, детям на кружки надо, а у тебя — своя квартира, огород на балконе. Ты у нас сильная, справишься.
Вера Павловна замерла с трубкой у уха. Те «пять тысяч», которые сын ежемесячно присылал «на лекарства», были для неё не просто деньгами. Это была невидимая нить, признание её нужности, знак того, что она — часть семьи, а не бесплатный придаток к кухонной плите.
— Понимаю, — тихо ответила она. В горле встал ком, сухой и колючий, как черствый коржик. — Конечно, сынок. Ипотека — это важно.
Она положила трубку и посмотрела на свои руки. Узловатые пальцы, кожа в пигментных пятнах — руки женщины, которая всю жизнь только и делала, что отдавала. Сначала мужу, потом детям, теперь — внукам.
Спустя час в дверь позвонили. На пороге стояла Оксана с пятилетним Пашкой и годовалой Алисой в коляске.
— Ой, Вера Павловна, еле дошли! — Оксана, благоухая дорогим парфюмом, сразу начала сбрасывать туфли. — Мы в торговый центр на распродажу, а потом в кино. Вечером заберем. Каша в холодильнике, памперсы в сумке. Целуем!
Она уже развернулась, чтобы уйти, когда Вера Павловна, сама от себя не ожидая, произнесла:
— Нет.
Оксана замерла, одна нога в туфле, другая — босая.
— Что «нет»?
— Я не смогу сегодня посидеть с детьми. И завтра тоже. И, пожалуй, на следующей неделе.
— Вера Павловна, вы что, заболели? Давление? — Оксана приложила ладонь к её лбу, но Вера мягко отвела руку.
— Нет, Оксаночка. Я совершенно здорова. Просто я подумала… Раз вы решили, что мне «хватает пенсии» на жизнь, то мне должно хватать её и на отдых. А сидеть с детьми — это работа. Тяжелая, ответственная работа. И если я теперь «сама по себе» финансово, то и время моё принадлежит только мне.
Лицо невестки вытянулось. Она смотрела на свекровь так, будто та внезапно заговорила на древнегреческом.
— Но… Игорь же сказал… Мы же семья! Как вы можете торговаться внуками?
— Я не торгуюсь, — Вера Павловна почувствовала странную, пугающую легкость. — Я просто ухожу на заслуженный отдых. Полный. Безоговорочный. У меня по плану сегодня — прогулка в парке. Одной. А потом — чтение книги.
— Вы это серьезно? — голос Оксаны сорвался на визг. — Игорь будет в ярости! У нас планы!
— Планы имеют свойство меняться, — Вера Павловна прикрыла дверь, оставив ошеломленную невестку в подъезде.
Она подошла к окну и увидела, как Оксана, нервно дергая коляску, сажает детей в машину, что-то яростно выкрикивая в телефон. Наверняка жалуется Игорю. Сердце Веры Павловны пропустило удар. Ей было страшно. Ей было больно. Но впервые за долгие годы в этой старой квартире ей стало... просторно.
Она надела свое лучшее пальто, повязала на шею газовый платок и вышла на улицу. Осень горела золотом, и Вера Павловна впервые за много лет заметила, что небо над городом — удивительно прозрачное, цвета надежды, которая только что родилась из горькой обиды.
Утро в просторной, взятой в ипотеку квартире Игоря и Оксаны началось не с уютного запаха свежеиспеченных сырников, а с едкого дыма горелой манной каши.
— Да ёлки-палки! — вскрикнула Оксана, бросая лопатку в раковину. Молоко убежало, залив стеклокерамическую плиту черной шипящей коркой. На полу, размазывая по лицу слезы и остатки вчерашнего печенья, надрывалась годовалая Алиса. Пятилетний Пашка, одетый в одну колготину, носился по коридору, стреляя из игрушечного пистолета в кота.
Игорь выскочил из спальни, застегивая на ходу рубашку. Лицо его было помятым и раздраженным.
— Окс, ну что у вас тут происходит? Мне через двадцать минут выходить, у меня планерка! Где моя синяя рубашка?
— Откуда я знаю?! — огрызнулась жена, пытаясь оттереть плиту бумажным полотенцем. — Твоя мать обычно их гладила по пятницам! А теперь она, видите ли, решила поиграть в независимую женщину.
Игорь поморщился, доставая из шкафа мятую сорочку.
— Ничего, перебесится. Это у нее старческое. Возрастной кризис, или как там это называется. Обиделась, что мы деньги перестали давать. К вечеру сама прибежит, еще и пирогов принесет. Она же без Пашки и Алисы жить не может.
— Надеюсь, — процедила Оксана, подхватывая на руки орущую дочь. — Потому что няня стоит столько, что мы не потянем ни отпуск, ни новую машину. Звони ей. Пусть прекращает этот цирк.
А в это самое время, в нескольких автобусных остановках от них, Вера Павловна проснулась от звука, который пугал ее своей новизной. Это был звук абсолютной тишины.
Не пищал будильник. Не звонил телефон с требованием срочно приехать, потому что «Алиса кашляет». В окно пробивался мягкий, рассеянный осенний свет. Часы на стене показывали половину десятого. Вера Павловна замерла под одеялом, инстинктивно сжавшись, ожидая, что сейчас на нее обрушится чувство вины. Она проспала! Она не сварила кашу!
Но вина не приходила. Вместо нее в груди разливалось странное, щемящее чувство свободы, смешанное с легкой тревогой.
Она встала, накинула халат и пошла на кухню. Руки по привычке потянулись к банке с растворимым кофе — чтобы быстрее, на ходу, глотнуть кипятка перед выходом. Вера Павловна остановилась. Убрала банку обратно в шкаф. Достала с верхней полки медную турку, подаренную кем-то много лет назад, и пакетик хорошего, молотого кофе, который она берегла «для гостей».
Аромат свежесваренного кофе наполнил кухню, вытесняя запах старой гвоздики. Она налила горячий напиток в красивую фарфоровую чашку, села у окна и стала смотреть, как ветер срывает с кленов желтые листья.
Тишину разорвал резкий звонок мобильного. На экране высветилось: «Игорек». Вера Павловна сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и нажала кнопку ответа.
— Мам, ну ты где? — голос сына звучал нетерпеливо, без всяких предисловий. — Мы тут зашиваемся. Оксане на маникюр надо, потом по делам. Давай, собирайся, я на такси тебе скину, только приезжай быстрее. Пашка по тебе скучает.
Внутри Веры Павловны что-то дрогнуло. Упоминание внука ударило по самому больному месту. Ей до слез захотелось прижать к себе его теплую, вихрастую макушку. Но затем она вспомнила вчерашний ледяной тон сына: «Тебе тратить особо не на что, пенсии хватит».
— Доброе утро, сынок, — голос Веры Павловны прозвучал на удивление спокойно, хотя рука с телефоном мелко дрожала. — Пашке передай, что бабушка его очень любит. Но приехать я не смогу.
— Мам, ну прекращай эти обиды! — в голосе Игоря появились металлические нотки. — Мы же всё объяснили. У нас временные трудности. Ты что, из-за этих копеек теперь родных внуков бросишь? Это же шантаж!
— Это не шантаж, Игорь. И дело не в деньгах, — Вера Павловна смотрела в окно, чувствуя, как по щеке катится непрошеная слеза. — Дело в том, как вы это сделали. Вы решили, что моя жизнь ничего не стоит, кроме обслуживания вашей. Раз мне хватает пенсии, значит, я на нее и буду жить. А сидение с детьми по первому требованию — это роскошь, которую вы, судя по всему, пока оплатить не можете. Справляйтесь сами. Вы взрослые люди.
Она сбросила вызов и отключила телефон. Положила голову на руки и расплакалась. Это были горькие слезы освобождения, слезы рушащегося мира, который она так старательно строила вокруг своей семьи, забыв о себе.
Проплакав полчаса, она умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Заплаканная, с морщинками у глаз, с сединой в волосах... Но в ее взгляде появилось что-то новое. Твердость.
Вера Павловна достала из шкафа светло-бежевое кашемировое пальто, которое берегла "на выход", повязала яркий шелковый платок, чуть тронула губы помадой. Сегодня она пойдет гулять. Не в магазин за продуктами по акции, не в аптеку, а просто так.
Осенний парк встретил ее шуршанием листвы и прозрачным, прохладным воздухом. Она шла по аллее, рассматривая прохожих, ловя на себе редкие взгляды. Впервые за много лет ей не нужно было никуда спешить. Она купила себе в киоске горячий какао и свежий круассан — немыслимое транжирство по ее прежним меркам.
У старого, с колоннами, здания Дома Культуры она остановилась. На стенде висели яркие афиши: «Хор ветеранов», «Шахматный клуб», «Студия живописи "Акварель" — набор в группу для взрослых».
Вера Павловна никогда не умела рисовать. В школе за нее рисовал брат, а потом жизнь как-то не оставляла времени на кисточки и краски. Но почему-то именно сейчас слова «для взрослых» показались ей призывом. Она толкнула тяжелую дубовую дверь.
Внутри пахло мастикой, пылью и чем-то неуловимо творческим. Она нашла нужный кабинет на втором этаже. Дверь была приоткрыта. В светлой комнате стояли мольберты, за которыми люди ее возраста увлеченно водили кистями по бумаге. Играла тихая классическая музыка.
Вера Павловна нерешительно замерла на пороге, внезапно испугавшись своей дерзости. «Куда я пришла? Какая живопись? — панически подумала она. — Пойду-ка я лучше домой, включу телевизор…»
Она уже сделала шаг назад, когда за спиной раздался глубокий, приятный баритон:
— Заблудились, сударыня? Или не решаетесь перешагнуть границу между обыденностью и искусством?
Вера Павловна обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина лет шестидесяти пяти. Густые волосы с благородной проседью, живые, насмешливые карие глаза в обрамлении морщинок-лучиков, вельветовый пиджак цвета крепкого чая. В его руках была стопка эскизов.
— Я… я просто смотрела, — смутилась Вера Павловна, чувствуя, как краска заливает щеки, словно она школьница.
— Смотреть мало. Нужно пробовать, — мужчина тепло улыбнулся и протянул ей чистый лист акварельной бумаги. — Меня зовут Аркадий Львович. Я веду эту студию. А вас как величать?
— Вера. Вера Павловна.
— Ну что ж, Вера Павловна, — Аркадий Львович сделал приглашающий жест рукой в сторону свободного мольберта. У него был бархатный, обволакивающий голос, который заставлял забыть обо всем на свете. — Снимайте ваше чудесное пальто. Сегодня мы пишем осенний натюрморт. И мне кажется, у вас получится поймать именно тот самый золотой свет.
Вера Павловна посмотрела на белый лист. Он был чистым, пустым и пугающим. Точь-в-точь как ее новая, внезапно начавшаяся жизнь. Она вздохнула, расстегнула пуговицы пальто и шагнула в класс.
Телефон в ее сумочке, включенный ею по привычке перед входом в здание, беззвучно разрывался от десятка пропущенных вызовов из дома сына. Но здесь, среди запаха красок и под внимательным взглядом карих глаз Аркадия Львовича, этот звон казался ей доносящимся с другой планеты.
Кисть в руках Веры Павловны дрожала, словно осиновый лист на осеннем ветру. Она смотрела на палитру, где смешались охра, жженая сиена и капля густого, пронзительного ультрамарина. Перед ней на мольберте возвышался чистый, пугающе белый лист бумаги, а в центре светлой студии, на драпировке из потертого бордового бархата, покоилась композиция: пузатая, чуть кривобокая тыква, медный кувшин и россыпь рябиновых ягод.
— Вы боитесь цвета, Вера Павловна, — раздался за спиной мягкий, с легкой хрипотцой голос Аркадия Львовича.
Она вздрогнула, едва не выронив кисть. Он подошел совсем близко, так, что она уловила едва заметный запах его парфюма — терпкий аромат кедра, смешанный с запахом масляных красок.
— Я боюсь всё испортить, — честно призналась она, не смея поднять на него глаза. — Я ведь никогда раньше… У меня не получится. Это просто глупая затея. Наверное, мне лучше уйти.
Аркадий Львович мягко, но уверенно накрыл её подрагивающую кисть своей большой, теплой ладонью. Его пальцы, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, хранили следы въевшейся краски.
— В искусстве, как и в жизни, Верочка, невозможно всё испортить, если делаешь это от души, — произнес он. — Вы слишком долго жили на черновик. Рисовали чужими красками чужие картины. Позвольте себе хотя бы один мазок сделать для себя. Смелее. Добавьте света.
От этого давно забытого, ласкового «Верочка» у неё перехватило дыхание. Так её называл только покойный муж, и то в далекой молодости. Под направляющей рукой мастера кисть коснулась бумаги, оставляя яркий, сочный след. И вдруг страх отступил. Ему на смену пришло странное, пьянящее чувство восторга. Она забыла о недоваренном супе, об обиженных голосах в телефонной трубке, о том, что ей "хватит пенсии". Здесь и сейчас существовал только этот медный кувшин, блики света на его боку и карие, смеющиеся глаза Аркадия Львовича.
Два часа пролетели как один короткий, счастливый вздох. Когда занятие закончилось, Аркадий Львович, помогая ей надеть пальто, как бы невзначай обронил:
— У вас удивительное чувство композиции, Вера. Интуитивное. В субботу мы планируем небольшой пленэр в ботаническом саду, если погода позволит. Буду рад, если вы присоединитесь. И… позвольте мне угостить вас чаем в буфете на первом этаже? Там подают совершенно потрясающие эклеры.
Вера Павловна залилась краской, как девчонка.
— С удовольствием, Аркадий Львович.
В это же самое время к облупленному подъезду кирпичной пятиэтажки, где жила Вера Павловна, резко затормозив, подлетел серебристый кроссовер. В салоне царил настоящий ад. На заднем сиденье надрывно, до икоты, рыдала Алиса. Пашка методично колотил ногами по спинке водительского кресла, требуя включить мультики на планшете, который сел еще полчаса назад.
Оксана на переднем сиденье сидела с перекошенным от злости лицом. Ее идеальная укладка растрепалась, а на рукаве дорогой шелковой блузки красовалось пятно от детского пюре.
— Я этого так не оставлю, Игорь! — шипела она, нервно теребя ремешок сумки. — Это уже переходит все границы! Она просто издевается над нами. Выключила телефон! Родная бабушка! Да она обязана помогать, мы же семья!
Игорь с силой ударил ладонями по рулю, заглушив двигатель. Лицо его было серым от усталости и недосыпа. На работе он сорвал важные переговоры, потому что пришлось отпрашиваться и везти Алису в поликлинику — у нее внезапно поднялась температура, а Оксана наотрез отказалась отменять запись к своему косметологу, заявив, что «это бронь за месяц».
— Успокойся, Окс. Сейчас мы поднимемся, и всё решим, — Игорь достал из бардачка связку ключей, среди которых был и запасной ключ от квартиры матери. — Она просто привлекает к себе внимание. Сидит там, наверное, накручивает себя, плачет над старыми фотографиями. Возраст, одиночество… Сейчас мы зайдем, дети к ней бросятся, она растает. Главное — не давить на нее сразу. Я скажу, что мы погорячились с деньгами, переведу ей пару тысяч на карту для успокоения. И оставим ей детей до завтра. Мне надо выспаться, иначе меня уволят.
Они выгрузились из машины. Игорь подхватил на руки плачущую Алису, Оксана, дергая за руку упирающегося Пашку, потащила его к подъезду.
Поднявшись на третий этаж, Игорь привычным движением вставил ключ в замок и повернул. Дверь скрипнула. Они ввалились в темную прихожую, ожидая, что навстречу им сейчас выбежит Вера Павловна в своем неизменном домашнем халате, всплеснет руками и запричитает: «Ой, кровиночки мои приехали!».
Но в квартире стояла оглушительная тишина.
Игорь щелкнул выключателем. Никого. В воздухе не пахло ни пирогами, ни наваристым борщом, к которым они так привыкли. Оксана прошла на кухню и брезгливо поморщилась: на столе стояла изящная фарфоровая чашка с остатками кофейной гущи. Никаких кастрюль на плите. Никаких заготовленных контейнеров с едой для них в холодильнике.
— Она что, куда-то ушла? — растерянно спросил Игорь, заглядывая в пустую спальню. Постель была аккуратно заправлена.
— Прекрасно! Просто потрясающе! — взорвалась Оксана. — Мы приехали мириться, привезли ей внуков, а она шляется неизвестно где!
В этот момент в замке провернулся ключ. Дверь открылась, и на пороге появилась Вера Павловна.
Игорь и Оксана замерли, уставившись на нее так, словно увидели привидение. Это была их мать и свекровь, но в то же время кто-то совершенно другой. Вера Павловна вошла не шаркая ногами. У нее была прямая спина. Шею обвивал легкий шелковый платок, выгодно подчеркивающий цвет ее глаз, губы были тронуты помадой, а на щеках играл румянец — не от повышенного давления, а от свежего воздуха и, возможно, от выпитого в компании импозантного мужчины чая с эклерами. В руках она бережно держала плотный бумажный тубус и небольшую коробку с акварельными красками.
Увидев родственников, оккупировавших ее прихожую, Вера Павловна остановилась. Улыбка медленно сошла с ее лица, но страха или вины в ее взгляде не было. Только ледяное спокойствие.
— Мама? — хрипло выдавил Игорь, опуская на пол затихшую от неожиданности Алису. — Что за маскарад? Мы тебе звоним весь день! Ты где была?! У ребенка температура!
Вера Павловна неторопливо закрыла за собой дверь, аккуратно поставила тубус в угол, сняла пальто и повесила его на плечики. Затем она повернулась к сыну и невестке.
— Здравствуйте, — ровным, почти светским тоном произнесла она. — Я не ждала гостей. И, кажется, я не давала вам разрешения врываться в мой дом в мое отсутствие, пользуясь запасным ключом. Положи его на тумбочку, Игорь.
Челюсть Оксаны медленно поползла вниз. Игорь заморгал, не веря своим ушам.
— Мам, ты в своем уме? Какой ключ? Это мы! Твоя семья! — голос Игоря сорвался на высокий баритон. — Мы привезли детей! Алисе плохо, нам нужна помощь! Хватит ломать комедию из-за этих копеек, я переведу тебе твои деньги, только возьми детей, мы с ног валяемся!
Вера Павловна подошла к тумбочке, достала из сумочки свой мобильный телефон и положила его рядом с зеркалом.
— Деньги мне ваши не нужны, Игорь. Вы были правы — мне вполне хватает пенсии, — она посмотрела прямо в бегающие, злые глаза сына. — А насчет детей... Алиса — ваша дочь. Если ей плохо, ее нужно лечить, а не тащить через весь город к бабушке, чтобы скинуть с рук. Я не бесплатная скорая помощь и не круглосуточная няня. Я — женщина, которая наконец-то вышла на пенсию. На настоящую. И сейчас, если вы не возражаете, я бы хотела принять ванну. Я сегодня первый раз в жизни писала акварелью, и я очень устала.
В прихожей повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как на кухне тикают настенные часы.
В прихожей повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как на кухне тикают настенные часы. Оксана первой пришла в себя. Её лицо покрылось красными пятнами, губы сжались в тонкую линию.
— Пошли, Игорь, — процедила она, рывком поднимая с пола сумку. — Я же говорила, что это бесполезно. Она просто издевается. Пусть сидит со своими красками. Посмотрим, как она запоет, когда ей стакан воды некому будет подать!
— Окс, подожди… — Игорь растерянно переводил взгляд с жены на мать. В его глазах читалась паника человека, у которого внезапно выбили из-под ног привычную, железобетонную опору. — Мам… ну ты же не всерьез? Это же Пашка, Алиса…
Вера Павловна посмотрела на внука. Пашка испуганно жался к ноге отца. Сердце бабушки болезненно сжалось, ей безумно хотелось опуститься на колени, обнять этого теплого, пахнущего молоком и улицей мальчишку. Но она знала: если она сделает это сейчас, всё вернется на круги своя. Её снова превратят в удобную, безотказную функцию.
— Я люблю вас, — мягко, но непреклонно сказала Вера Павловна. — И внуков люблю больше жизни. Но я больше не ваша собственность. Захотите приехать в гости на чай, предварительно позвонив — мои двери всегда открыты. А сейчас, пожалуйста, уходите. Алисе нужно дать жаропонижающее и уложить в постель. Дома.
Игорь тяжело сглотнул. Он медленно подошел к тумбочке, отцепил от брелока ключ от материнской квартиры и со звоном положил его на полированное дерево. Этот металлический звук прозвучал как выстрел стартового пистолета — началась новая жизнь.
Прошло два месяца.
Осень сменилась колючей, снежной зимой. Для Игоря и Оксаны это было время тяжелых открытий. Оказалось, что хорошая няня стоит половину зарплаты Оксаны, а дешевая — забывает вовремя кормить детей. Оказалось, что рубашки сами себя не гладят, а домашняя еда не материализуется в холодильнике по щелчку пальцев. Игорю пришлось отказаться от пятничных посиделок с друзьями, а Оксане — научиться варить ту самую кашу «без комочков», потому что Пашка отказывался есть другую, требуя «бабушкину».
Сначала они злились. Потом обижались. Игорь пару раз звонил, сухо справлялся о здоровье и быстро клал трубку. Вера Павловна не навязывалась. Она переживала свою ломку. Первые недели ей снились плачущие внуки, руки сами тянулись к телефону, чтобы позвонить, узнать, как там температура у Алисы.
Но у нее появилось спасение. Акварель.
В студии Дома Культуры она проводила теперь по три вечера в неделю. Её мазки становились смелее, цвета — чище. А после занятий они с Аркадием Львовичем неизменно шли пить чай. Оказалось, что он — вдовец, бывший архитектор, который нашел утешение в преподавании живописи. С ним можно было часами говорить обо всем на свете: о поэзии Серебряного века, о том, как правильно смешивать жженую умбру с сиеной, и о том, как страшно отпускать выросших детей.
— Вы расцветаете, Верочка, — сказал он ей однажды снежным декабрьским вечером, когда они гуляли по заснеженному бульвару. Аркадий Львович осторожно взял её под руку. — Вы похожи на эту зимнюю рябину. Яркая, живая, на фоне белого снега.
Вера Павловна улыбнулась, пряча порозовевшее лицо в воротник нового, красивого пуховика, который она купила себе с двух пенсий — впервые не откладывая деньги "на черный день" для сына.
Развязка наступила за неделю до Нового года.
Вера Павловна стояла на кухне, нарезая яблоки для шарлотки. В духовке уже томилась утка с черносливом — Аркадий обещал зайти на ужин. Раздался звонок в дверь. Не резкий и требовательный, как раньше, а робкий, короткий.
Она открыла. На пороге стоял Игорь. В руках он держал огромный букет белых хризантем и большую коробку дорогих конфет. Из-за его спины выглядывала Оксана, кутая в шарф Алису, а Пашка переминался с ноги на ногу.
— Мам… привет, — голос Игоря дрогнул. Он выглядел уставшим, повзрослевшим. За эти месяцы с него слетела вся его инфантильная самоуверенность. — Мы звонили в дверь… то есть, мы звонили по телефону, но ты была недоступна.
Вера Павловна вспомнила, что забыла телефон в пальто после выставки картин.
— Мы ненадолго, — быстро добавила Оксана, и в ее голосе впервые не было привычных капризных ноток. Она смотрела на свекровь с нескрываемым удивлением: Вера Павловна была с аккуратной стрижкой, в красивом домашнем платье, от нее пахло тонкими духами и корицей. — Мы просто хотели поздравить с наступающим. И… Вера Павловна, вы простите нас. Мы были такими эгоистами.
Игорь сделал шаг вперед и неловко, как в детстве, уткнулся лицом в плечо матери.
— Мам, прости. Я такой дурак. Я только сейчас понял, сколько ты для нас делала. И как мы это обесценили своими «подачками». Нам тебя очень не хватает. Не твоих супов, мам. Тебя.
Вера Павловна почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Лед, сковывавший её сердце все эти месяцы, окончательно треснул и растаял. Она обняла сына, гладя его по широкой спине.
— Бабуля! — завопил Пашка, протискиваясь между родителями, и повис на ее ноге.
— Проходите, — счастливо всхлипнула Вера Павловна, смахивая слезы. — Проходите в дом. Шарлотка почти готова.
Они сидели за большим столом на кухне. Оксана кормила Алису, Игорь рассказывал о новой работе, Пашка рисовал фломастерами на салфетке. А потом в дверь снова позвонили.
Вера Павловна пошла открывать и вернулась на кухню не одна.
— Знакомьтесь, дети, — сказала она, и её глаза лучились мягким, молодым светом. — Это Аркадий Львович. Мой… близкий друг. А это мой сын Игорь, моя невестка Оксана и мои любимые внуки.
Аркадий Львович с достоинством поклонился, ставя на стол бутылку шампанского и торт. Игорь на секунду опешил, но затем встал и крепко пожал мужчине руку. Оксана же расплылась в искренней, теплой улыбке.
За окном кружили крупные хлопья снега, заметая старые обиды. В квартире пахло корицей, хвоей и еле уловимо — акварельными красками. Вера Павловна смотрела на свою семью, на мужчину, который держал её за руку под столом, и понимала: иногда, чтобы обрести настоящую любовь и уважение близких, нужно просто перестать быть для них удобной тенью и разрешить себе стать счастливой.
