Мы живем в непростое, но, безусловно, интересное время. На наших глазах происходят глобальные перемены в социальном, политическом, технологическом и ценностном ландшафте. В мире много тревоги, и на этом фоне, кажется, сильно вырос запрос на личную психотерапию. По наблюдениям моим и моих коллег, сейчас в среднем люди больше понимают ценность эмоциональной регуляции, осознают необходимость эмоциональной и/или медицинской поддержки, чем это было 15-20 лет назад.
Согласно данным опроса ВЦИОМ, в 2022 году к психологу обратилось 12% населения страны, что в 2 раза больше, чем в 2009. Скорее всего, львиную долю обратившихся составляют городские жители: хотя официальной статистики на этот счет я не нашла, но об этом говорит практика моя и моих коллег. Вероятно, это связано с бОльшим количеством стресса, оторванностью от природных биологических ритмов, а также большей доступностью психологической помощи для жителей больших городов – информационной, финансовой, физической (в городе больше возможностей найти психолога для очной встречи).
Я бы хотела поговорить о той части культурного, социального и психологического ландшафта, которая, на мой взгляд, остается для городских жителей в глубокой тени. Этот аспект влияет на общую атмосферу и контекст, в которой оказываются люди и который должны учитывать работающие с ними психологи. Это - тема смерти.
Давайте оглянемся лет на 100-150 назад.
Люди жили по большей части в деревнях. Их бытовая и эмоциональная жизнь была пропитана ритуалами, общими праздниками и инициациями. При этом участие в них было строго обязательным, а их форма была хорошо упорядоченной и известной всем. Это создавало ощущение совместности («я не один»). Значимые события, большие перемены (рождение, свадьба, переезд, мобилизация), ситуации горя (похороны) никогда не проживались в одиночку или в рамках только одной семьи, это было делом всей общины.
Ритуалы предписывали определенный порядок действий, регламентировали поведение. Это вносило ясность, как действовать в трудной ситуации. Например, существовали ритуалы прощания с жизнью, когда человек ощущал приближение собственной смерти. К тому же вся община создавала для семьи, проходящей через большие жизненные перемены или проживающей утрату, достаточно надежный эмоциональный контейнер.
Вообще, проживанию и выражению эмоций уделялось большое внимание. Например, на похороны приглашались плакальщицы, которые владели особым жанром – «прИчетом». По сути они занимались эмоциональной регуляцией и заботились о том, чтобы горюющие соприкоснулись со своими чувствами, обязательно выразили их вовне и, таким образом, не застряли в горе надолго.
Горюющие люди носили траур, и это выражалось не только на цвете их одежды, но и в запрете посещать некоторые праздники, участвовать в активной бытовой жизни общины. Их изменившийся эмоциональный и социальный статус маркировался и подчеркивался. Так, например, девушка, потерявшая родителей (сирота) иначе выходила замуж. Перед людьми, проживающими утрату, стояла задача горевать и, в итоге, отгоревав, полноценно вернуться в мир обычных, «нормальных» людей. Люди в трауре, действительно, считались не совсем принадлежащими миру нормальных и живых, частично они словно находились в мире мертвых, и на это их пограничное состояние выделились понятные и реалистичные сроки: год или, в некоторых случаях, три года (глубокий траур по ушедшему супругу и родителям). И это выглядит логично и природосообразно – должно пройти минимум четыре сезона, чтобы человек привык к новому положению вещей. Такое погружение в траур было не просто поощряемо, оно было обязательным, закреплялось всем известным ритуалом и поддерживалось общиной.
Но и в целом тема смерти не была под запретом. Детей, в том числе, маленьких, брали с собой на кладбище, они могли видеть похоронные процессии. В шутовской, гротескной форме страх смерти проигрывался во время святочных гуляний (парень переодевался в покойника, девки должны были разными способами проверить, действительно ли он мертв и ничего не чувствует). Девочки лет с семи начинали шить себе одежду, которая понадобится им для важных событий жизни, причем не только для свадьбы, но и для собственных похорон. Довольно сложно представить сейчас, что современная ученица начальных классов вышивает орнамент на собственном погребальном платье, и это говорит о разнице мировосприятия современных людей и наших не таких уж далеких предков. В целом, смерть тогда была на виду: как минимум, жителям деревень приходилось самостоятельно забивать птицу и скот.
Дмитрий Александрович Баранов, заведующий отделом этнографии русского народа Российского этнографического музея, в видеолекции «Похоронные обряды русского народа», говорит: «Вот эти практики подготовки к смерти, на самом деле, - это способ снять вот этот ужас… Поэтому это психологически помогает… Ужас вызывает абсолютно непонятное, необъяснимое. И они понимают, что смерть – это не абсолютное ничто. Это, конечно, важнейший этап в жизни человека, но это лишь один из этапов… Это не конец пути, а один из этапов пути».
Светлана Борисовна Адоньева, российский фольклорист, антрополог, в статье «Культ мертвых в постсоветской России» пишет: «Нас, горожан, всегда поражала готовность говорить о собственной смерти, дискурсивная освоенность этой темы деревенскими стариками. Это относится как к разговорам о смерти, так и к похоронному ритуалу. Деревенские похороны – публичное дело. Городские – приватное, они становятся публичными лишь в особых случаях. Открытость, включение смерти в порядок жизни, проявляется и в календарных актах поминовения: в походах на кладбище у «урочные» дни принимает участие вся семья, включая детей. Деревенские дети вплоть до конца ХХ века видят и слышат, как причитают их бабушки по умершим».
По мере того, как в ХХ веке в нашей стране происходили большие социальные, политические, экономические и культурные перемены, а люди перемещались из деревень в города, из их жизни вымывались прежние верования и ритуалы, а отношение к теме смерти трансформировалось:
«Свекрови и матери просят их [своих детей – прим. автора] о соблюдении традиции, но экстатика и метафизика причета противоречат советским нормам выражения скорбных чувств: соседи и родственники выражают соболезнования, осиротевшие — скорбно молчат или тихо плачут. Публичное причитание их смущало: оно было открытым проявлением веры в жизнь после смерти, а также открытым проявлением диалога с умершими» (С. Б. Адоньева, статья «Похоронные плачи, структуры памяти и основания жизненного мира»).
А что же происходит сейчас?
Сейчас, в начале XXI века, смерти в многоквартирных домах проходят камерно или даже скрытно. Горюющим негласно или открыто предписывается «держаться» и «крепиться». Это означает чаще всего не полноценное выражение горя и плача вовне, а, напротив, утаивание чувств, внешне спокойное поведение, «приведение себя в порядок» и возвращение к прежней жизни как можно быстрее, как будто бы потери и последующих жизненных изменений и вовсе не было. Тема утраты не проживается и не проговаривается многократно со многими людьми, а, напротив, избегается. Особый статус горюющих почти никак не проявляется. Даже носить особую, траурную одежду перестает быть принятым в городских условиях. Это, безусловно, ведет к эмоциональной изоляции тех, кто пережил потерю и это, конечно, затрудняет для них процесс горевания.
«Рассмотрение причетной речи в толще временных слоев социальной истории, даже очень недавней, позволяет различить то, каково участие ритуальной речи в созидании общего жизненного мира и как изменяется этот мир, с отказом от одних и использованием других ритуальных форм» (С. Б. Адоньева, статья «Похоронные плачи, структуры памяти и основания жизненного мира»).
Удивительно, но тема смерти перестает звучать не только в момент самой утраты, но и в повседневной жизни. Сейчас, например, я регулярно слышу мнение, что говорить с ребенком о существовании смерти, в том числе о конечности жизни его близких родственников, не нужно, это можно сделать «когда-нибудь потом». Когда я была маленькой, взрослые регулярно брали меня с собой на кладбище. Похоже, что сейчас идея взять ребенка на похороны, поминки или кладбище воспринимается по меньше мере как дискуссионная, а, возможно, даже потенциально травмирующая.
Похожую тенденцию я наблюдаю и в том, как некоторые современные родители опасаются читать детям страшные или печальные сказки: «Нужно оградить детей от всякой жути, насколько это возможно». Некоторые родители будут смягчать углы, подменяя слова и образы. Так, Василиса будет возвращаться от Бабы-яги не с черепом, а с факелом или фонариком.
Люди словно закрывают глаза на факт наличия смерти и ее неизбежности, взрослые не обсуждают ее между собой, рассказывают о ней детям завуалированно или не рассказывают вовсе. Конечно, особенно сильно это тенденция проявляется в больших городах.
С одной стороны, мы видим, как мир трясет, уровень неопределенности и неуверенности в будущем крайне высок. Мы видим, как рушится и «умирает» мир прошлого. Во всем мире происходят смертоносные события не только в метафорическом, а в самом прямом смысле. Я пишу эти строки в декабре 2025, вот уже месяц как в магазинах идут предновогодние распродажи, улицы и витрины празднично украшены. На фоне сложных событий, которые проживает наша страна и весь мир, для меня это выглядит несколько искусственно, если не абсурдно. Конечно, у людей есть большая потребность в позитивных новостях. Но хорошо ли, когда при этом о чем-то важном утаивается?
Таким образом, можно выделить полярности:
Прошлое – настоящее; активное участие в ритуале - делегирование обряда похоронным службам; регламентированность и обязательность – индивидуализация; яркое выражение эмоций - сдерживание чувств; совместность – изолированность; общественное и общее – частное, нуклеарное; ясность действий и поведения – туман, неясность; проявленность в речи – молчание, замалчивание.
Психологи в новом контексте
Таков контекст, в котором оказались мы, городские жители. С таким культурологическим багажом приходят к нам наши клиенты. При этом психологи по роду своей деятельности обязательно имеют дело с темой больших перемен, а значит, и горя, потерь (прежнего статуса, прежней идентичности, прежних дружеских и родственных связей и т.д.), а иногда и темой смерти напрямую. И при этом мы оказались лишены тех крепких и надежных опор и ясности, которые давал нашим недалеким предкам ритуал. Утрачена также и живая совместность, жизни людей более индивидуализированы. В этом, конечно, есть свои плюсы, мы получили бОльшую свободу действий и больше выбора, но опираться на групповой эмоциональный контейнер общины стало проблематично.
Я считаю, что в этих условиях нагрузка по переработке темы смерти ложится на плечи, а порой и обрушивается на психолога. К нам приходят клиенты, не только страдающие от разного рода утрат. Сама по себе тема смерти является табуированной, словно нагруженной смутными смыслами. Тем не менее это экзистенциальная тема, она имеет отношение не только к непосредственному уходу из жизни, но и к теме разных жизненных кризисов – переходов. Поэтому в рамках глубинной психотерапии ее все равно невозможно игнорировать.
В своей практике я встречала разные случаи столкновения людей с темой смерти:
Женщины через пару недель или месяцев после перинатальной потери, которые не понимали, отчего им так плохо, а родственники которой торопили их «прийти в себя и наконец-то собраться, сколько уже можно плакать».
Клиенты, которым в детстве родители преподносили тему смерти как что-то, что будет «когда-нибудь нескоро, не надо об этом говорить». А потом один из родителей скоропостижно умирал, оставив своего уже взрослого ребенка с ощущением шока, непонимания, как жить, и обиды про то, что его фактически обманули: родители не бессмертны, смерть все-таки существует, и она имеет влияние на жизнь.
Клиенты, которые столкнулись с серьезным физическим или ментальным заболеванием – своего родственника или своим собственным. С ними редко или совсем не говорили о конце жизни в детстве, их окружение испытывает сложности с тем, чтобы поддержать их сейчас, они не знают, как и быть в условиях угасания здоровья и жизни.
Клиенты, уверенные в том, что два месяца после смерти близкого родственника вполне достаточно для завершения процесса горевания, и для которых собственное нестабильное эмоциональное состояние (вполне естественное) становилось слепым пятном.
В своей работе я замечаю, что люди сейчас гораздо лучше информированы о том, КАК проходит процесс горевания, о его этапах. Но они словно не верят, что на это требуется значительное время. Они знают об этом интеллектуально, но у них нет чувственного опыта глубокого горевания, ощущения ценности этого периода и внутреннего позволения на это.
Иногда важно просто поговорить об этом
При этом я вижу, что у людей есть потребность не только прожить естественные чувства, связанные с потерей и смертью. Им необходимо просто поговорить на эту тему, найти для нее слова, с кем-то, кого эта тема не пугает. И эту задачу должен быть способен выполнить психолог. Я неоднократно замечала, что сама по себе возможность «нарушить обет молчания» и спокойно побеседовать, даже без привязки к конкретной утрате, приносила моим клиентам большое облегчение. Вероятно, это связано с тем, что эта экзистенциальная тема является необходимым паззлом для того, чтобы картина мира стала более целостной.
Психолог в биосинтетическом подходе и тема смерти
Я бы хотела посмотреть на опоры психологов и их клиентов с точки зрения трех жизненных потоков (эндодермы, эктодермы и мезодермы) и гексаграммы Биосинтеза. Уточню, что буду иметь в виду два аспекта: 1) ситуацию непосредственного ухода из жизни и 2) ситуацию глубокого кризиса, перехода из одного состояния в другое, когда тема смерти, конечности жизни может быть актуализирована.
Немного о теории Биосинтеза (направления телесно-ориентированной психотерапии).
Согласно данным эмбриологии, на ранней стадии развития эмбриона сначала создается первый зародышевый лепесток - эндодерма. Он станет основой наших внутренних органов, в том числе органов дыхания. Он же будет очень связан с нашей эмоциональностью (это очень логично: эмоции мы можем принять в себя, переварить или «запереть» в себе, вытошнить, отрыгнуть и т.д.)) . Вслед за ним нарастает эктодерма. Из нее получится нервная система, мозг, кожа, она будет связана с нашей сенсорикой (5 органов чувств), а также с экстрасенсорикой. Она же отвечает за способность мыслить, за речь, а также за образное мышление. И на последнем этапе между двумя лепестками встроится третий - мезодерма, основа нашей мышечной системы. Она позволяет нам двигаться и действовать.
На основе трех лепестков (жизненных потоков) Дэвид Боаделла, основатель Биосинтеза, создал схему - гексаграмму, в которой присутствует шесть секторов (мышцы, дыхание, отношения, эмоции, речь, образы) - считается, что все эти сектора должны быть проявлены в жизни человека.
Итак, психолог и тема смерти.
Потоки жизни: По моему мнению, самым труднодоступным и вместе с тем самым перезаряженным потоком будет эндодерма: слишком много вытесненного и накопленного материала, слишком много негласных запретов на выражение чувств. Самым конструктивным и «рабочим» полем будет эктодерма: клиента можно прежде всего информировать о ценности горевания, его фазах, сроках, внешней форме. Лично я напрямую рассказываю клиентам о том, похороны и траур были организованы в народной традиции, причем это происходило не в глубокой древности, а еще совсем недавно, и во многих местах эти ритуалы живы и существуют до сих пор. Обычно я наблюдаю со стороны клиентов большой интерес и даже облегчение. Их смутные переживания получают валидацию, в том числе со стороны предков. Через язык образов легче «обработать» то, о чем почти не говорят, чем если бы мы апеллировали непосредственно к чувствам. Мезодерма будет связующим звеном, мостом между эктодермой и эндодермой: через контакт с телом и, особенно, через человеческие отношения можно создать пространство безопасности.
Перейдем к гексаграмме. В целом, я считаю, что, так как в условиях большого города тема смерти оказалась в зоне тени и табу, клиент, у которого она актуализировалась, будет взаимодействовать с ней (и, соответственно, с психологом) на уровне маски «со мной все в порядке, я хорошо держусь». Под этой маской будет накоплено много болезненных чувств, связанных и с самой потерей, и с непониманием, как вообще возможно иметь дело с этой экзистенциальной темой. И тогда львиная доля нагрузки по контейнированию болезненных чувств ляжет на психолога. Основной опорой в этой теме будет, по всей видимости, сущностный уровень, об этом я чуть больше скажу в конце своего эссе.
Мышцы: Конечно, тема смерти, потери или больших перемен влияет на тело. В народной традиции телу, движению систематически уделялось большое внимание. Тело людей, живущих на природе, регулярно занимающихся физическим трудом, а также участвующих в совместных плясках и пении, было более «живым» по сравнению с современными городскими жителями.
В ситуации ухода из жизни люди должны были двигаться и совершать какие-то действия. Например, существовали ритуалы приоткрывания границ, если в доме был умирающий человек, чтобы «душа легче ушла». Дни непосредственно после потери были организованы так, что люди не оставались без движения, а также прикосновений других людей, объятий. Горюющим было «положено» активно телесно проявлять эмоции. Так, похороны - это был редкий случай, когда женщине позволялось или даже предписывалось показаться на людях с непокрытой головой, ей можно было публично распустить волосы, от нее ожидалось, что она будет выть на могиле.
Современный человек, пришедший на прием к психологу, мог столкнуться с ошеломляющим событием, и его тело, так же, как и тело психолога, находящегося в соматическом резонансе, может попасть в реакцию мобилизации или, еще вероятнее, замирания. И клиент, и психолог, сталкиваются с энергиями высокой интенсивности, и чтобы их «обработать», требуется большой контейнер и самому человеку, и тому, кто находится рядом с ним. В этом случае особенно важно, чтобы психолог осознанно использовал заземление, центрирование, ощущал позвоночник, мышцы спины, бедер, чтобы чувствовать свою силу и устойчивость.
Как мы помним, в традиции человека, находящегося в горе, не оставляли одного, чтобы прожить большую перемену, нужны другие люди. Само по себе телесное присутствие другого человека может быть целительным, однако следует понимать, что один час в неделю, который один психолог проводит с клиентом, пережившим потерю, недостаточно. Клиента важно об этом информировать! Ему можно рекомендовать находить возможность физически быть среди людей, необязательно даже что-то с ними обсуждать.
Человеку в интенсивных переживаниях сложно опираться на свой телесный контейнер, особенно если у него нет такой привычки. Поэтому скорее всего, психологу необходимо будет активировать свое собственное телесное сознавание, а также использовать поддерживающие заземляющие прикосновения к клиенту и объятия, конечно, если это уместно. При этом есть риск, что весь массив болезненных чувств внезапно и мощно хлынет наружу. Это требует большой чуткости и деликатности от психолога, а также его большой устойчивости.
Дыхание: Дыхание клиента может быть как сверхконтролируемым, так и хаотичным. Предполагаю, что чаще может проявляться тенденция к застреванию на вдохе, ведь речь идет о сдерживании чувств, слов, слез, плача. Очень важно, чтобы психолог осознавал собственное дыхание и дышал, по возможности, полноценно. И если клиенту пока сложно вербально или голосом выражать свои чувства, можно предлагать ему более полно ВЫдыхать – это один из безопасных способов все-таки выразить часть своих интенсивных чувств.
Отношения: Важнейший сектор для проживания горя. Как я писала выше, человек, проживающий потерю в большом городе, часто оказывается в изоляции. Психотерапевтическая сессия может стать тем самым безопасным пространством, а психолог – безопасным человеком, рядом с которым можно, как это ни парадоксально звучит, побыть более живым в теме смерти. Я слышала от клиентов много раз, что им важно спокойное принятие, достаточно нейтральное присутствие, без эмоциональных всполохов со стороны психолога.
Хотела бы снова обратить взор в народную традицию. Деятельное присутствие других людей было тогда обязательным. Смерть – дело не только одной семьи, а всей общины, ведь была нарушена граница между мирами, а это опасно для всех. Поэтому, например, существовал ритуал ночных бдений, в котором участвовали разные люди, не только родственники.
Хотела бы сказать еще несколько слов про жанр похоронного причета. После смерти человека в дом звали плакальщиц, а иногда причетом владели какие-то члены семьи. Задача его - погрузить человека в практически трансовое состояние. В форме, похожей на ритмичное пение, озвучивались печали, страхи, тревоги тех, кто остался: «Никогда тебе теперь не выйти замуж, тяжело тебе будет растить детей одной». Это очень точное, честное называние, в котором есть и контакт с реальностью, и успокаивающий ритм, и сопережевание.
В замечательной видеолекции «Русские вопленицы» Светлана Борисовна Адоньева рассказывает: «Эти образы тебя призывают в здесь-и-сейчас, …в переживание мира на уровне телесном… Это точное наименование состояния, которое имеет ритуальную форму…Это какая-то сложная форма, которая имеет сложное воздействие».
Я считаю, перед психологом в современных условиях стоит похожая задача: поддержать клиента в том, чтобы войти в сумеречное состояние «между мирами», побыть там, соприкоснуться с чувствами по поводу изменившейся навсегда реальности – и выйти оттуда, используя заземление, центрирование и простой человеческий контакт: «Ты не один, мы все подвержены изменениям и смерти, такова наша общая человеческая природа».
Думаю, что тема равенства всех перед смертью является важной для поддержки человека. И тогда встает вопрос о том, как сам психолог относится к своей смертности.
«Мы не знаем, что из того, что говорят в причитании, слышат мертвые, но мы точно знаем, какую информацию получают в этой ситуации живые. Причитание обеспечивает возможность жить в мире, в котором смерть — только граница. Мераб Мамардашвили заметил, что похоронный плач «не разжалобить нас хочет, он создает в нас структуры памяти» [Мамардашвили 1990, 16]. Рассмотрение причетной речи в толще временных слоев социальной истории, даже очень недавней, позволяет различить то, каково участие ритуальной речи в созидании общего жизненного мира и как изменяется этот мир, с отказом от одних и использованием других ритуальных форм» (С. Б. Адоньева, «Похоронные плачи, структуры памяти и основания жизненного мира»).
Эмоции: В условиях большого города людям в ситуации потери негласно предписано как можно быстрее перестать не только выражать эмоции, но и чувствовать их. Одобряется «хорошо держаться», «справляться», то есть сдерживаться и проявлять внешнее спокойствие.
Поэтому психолог сталкивается со сложной ситуацией, весьма далекой от природосообразности. Человек, вслед за городским социумом, считает стыдным, ненормальным активно проявлять горе. Он может называть чувства (печаль, боль), но часто он с ними не в контакте. Он может быть в курсе, что одной из стадий горевания является злость на того, кто умер. Но у него могут возникнуть сложности с тем, чтобы по-настоящему чувствовать злость и ощущать ее в теле. Любые интенсивные чувства (а в горе, как мы понимаем, присутствуют В ОСНОВНОМ сильные чувства), скорее всего, будут сдерживаться, подавляться, вытесняться.
Еще одно сильное переживание, с которым может столкнуться человек в большом жизненном кризисе – отсутствие контроля над своей жизнью. Это неприятное открытие, с которым можно согласиться на когнитивном уровне, но гораздо сложнее принять эмоционально.
Похоже, что весь этот вытесненный или подавленный объем эмоций ляжет на плечи психолога через контрперенос, и он должен быть к этому готов. Попытки намекнуть клиенту о его интенсивных переживаниях и о возможности хоть как-то их выразить вовне могут столкнуться с сопротивлением. И это понятно, клиент, скорее всего, видел интенсивно горюющих людей только в фильмах.
Я думаю, что многим клиентам в этой ситуации очень важно спокойное и устойчивое присутствие психолога, который чувствует, называет, но не выглядит ошеломленным или затопленным эмоциями.
Речь: Так как тема смерти в современных больших городах находится по большей части в области умолчания, я думаю, психологу важно использовать точную, прямолинейную речь для называния событий и связанных с ними чувств. Нужно буквально обнаружить слова, обрести язык для того, о чем не говорят – и эту задачу выполняет для своего клиента психолог.
Важно ясно говорить про биологический страх смерти, про то, что существуют необратимые вещи, существуют потери, которые невозможно восполнить, про то, что смерти не избежать никому, и это вызывает сильные чувства. Точность, понятность, честность, но и чуткость, деликатность и спокойное сопереживание – необходимые свойства речи психолога в теме жизненных переходов и смерти.
Также через речь необходимо валидировать сложные, противоречивые чувства клиента: «Похоже, что ты не можешь поверить», или «Тебе сложно это сказать, но, видимо, ты злишься. Это совершенно нормально», или «Ты не мог этого предусмотреть, это было вне твоего контроля, и это страшно».
При этом, считаю, важна интонация, она должна быть без излишней драматизации, пафоса, но все же живой, не монотонной. Хорошо, если психолог способен сопроводить особое состояние, в котором может оказаться клиент, проживающий кризис - и через телесное и эмоциональное присутствие, и через речь и голос.
При этом важно понимать, что порой уместнее всяких слов – эмоционально наполненное молчание. Одним из невербальных посланий может быть такое: «Я тебя понимаю, мы все в одной лодке, мы все беззащитны перед изменчивостью мира и смертью».
Образы: Я думаю, что очень конструктивно работать с темой смерти на уровне образов. И большими помощниками здесь являются книги и фильмы. Прежде всего, это сказки, народные и авторские. Советский филолог и фольклорист Владимир Яковлевич Пропп открыл, что волшебная сказка – это своего рода инструкция по инициации. Сказка рассказывает нам о том, как рушится прежний мир, как душа вступает на путь поиска и, в итоге, обретения нового себя. По сути, это модель прохождения через большой кризис. Не стесав трех пар железных сапог, не пройдя через испытания, соблазны и даже предательство, а также не обратившись за внешней помощью не пережить потерю, и это нормально.
Кроме того, в сказке есть место сильным чувствам, в том числе страху, ужасу, печали. Избушка Бабы-яги, к которой пришла Василиса, окружена человеческими черепами. Серый Волк поливает мертвой и живой водой изрубленное на куски тело Ивана Царевича. Народная, необработанная версия «Золушки» изобилует довольно впечатляющими физиологическими подробностями. Хорошо «знакомят» с чувством страха, безысходности, печали такие авторские сказки как «Холодное сердце» Гауфа, «Дикие лебеди» Андерсена, жуткие повести Гоголя («Вий», «Страшная месть»). Я иногда привожу образы из сказок своим клиентам, проходящим через кризис и ситуацию потери, и они часто хорошо откликаются на этот символический язык, словно для них происходит процесс «узнавания» чего-то созвучного их состоянию.
Прекрасные примеры того, как можно быть в пограничном, сумеречном, а порой и мрачном мире между живыми и мертвыми, показывают фильмы Хайяо Миядзаки: «Унесенные призраками», «Ходячий замок». В фильме «Мальчик и птица» прямо показывается, как мальчик пытается пережить потерю матери, уходя в мир фантазий. Мультфильм Мамору Хосоды «Волчьи дети Амэ и Юки» - это фактически инструкция по прохождению через серьезнейшие жизненные изменения, а также по сепарации от детей и принятию их судьбы.
Я считаю, что что именно в теме смерти художественные произведения позволяют клиенту получить доступ к чувствам, опираться на мировые, универсальные образы, «ничего не делая активно», а это иногда хорошо. Ведь клиент и так проводит большую внутреннюю работу, проживая утрату. Через книги и фильмы человек может ощутить свою сопричастность и созвучие другим людям. Произведения искусства, включая живопись и музыку, говорят с нами метафорическим языком, и, возможно, это самый безопасный способ честно и прямо назвать то, что произошло (потеря отношений, статуса, прежних смыслов и т.д.), и соприкоснуться с чувствами.
Безусловно, мы можем работать с потерей, используя, например, метафорические карты. Многие также знают о том, что состояние глубокого горя иногда дает человеку доступ к творчеству в самых разных жанрах. И это активное взаимодействие с внутренними образами, которые находят внешнюю проявленную форму, может стать огромным ресурсом.
Сущностный уровень
Уверена, что с невозможно по-настоящему иметь дело с темой смерти, не опираясь на сущностный уровень. Перед психологом в современном мире стоит, как я говорила ранее, двойная задача: не только поддержать и помочь контейнировать чувства, но и найти язык для того, о чем почти не говорят. Нужно найти баланс между чувствительностью и стойкостью, эмпатией и нейтральностью.
И если у наших предков «опора на что-то большее» была хорошо организована, то нам приходится справляться с тем, что есть. Лично для меня открытым остается вопрос, а возможно ли действительно прожить экзистенциальную потерю в городских условиях, не делая для этого чего-то специально.
Лично мне, помимо знаний о традиции, помогает наблюдение за природой и ее цикличностью. Природа подсказывает нам, что зимы не избежать, но и весна обязательно наступит. Сезон диктует ритм и поведение. О целительной силе творчества и искусства я писала выше. Также огромную силу имеет, конечно, молитва и медитация.
А еще в работе с клиентами с темой утраты мне помогают найти устойчивую позицию два образа, и оба зародились в лоне русской культуры.
Первый – это Баба-яга, ведающая женщина, живущая на границе между миром живых людей и темным лесом, символизирующим теневые процессы. Одна нога у нее костяная, то есть она знает про смерть и судьбу, и она может помочь пройти вглубь темного леса (своих скрытых чувств и бессознательного), чтобы обрести целостность.
Второй – это сэр Макс из Ехо, герой серии книг Макса Фрая. Сэр Макс – веселый, открытый и удачливый парень, мастер ходить между мирами. Он знает, что сны – это полноценная часть реальности. И при этом он носит мантию Смерти, и в нужные моменты проявляет безжалостность, что, впрочем, не противоречит его милосердию. Он научился не привязываться к собственной личности, он знает, что «личность» не равно «я». Он много понимает про изменчивость и непостоянство мира. Он должен все время адаптироваться и принимать тот факт, что и его представления о самом себе, и сам его возлюбленный мир может исчезнуть в любой момент. При этом внутри него, в его сердце, есть индикатор, сигнализирующий об опасности (меч короля Мёнина) – полезный инструмент, который при этом делает Макса «не слишком живым».
Оба этих героя обладают чуткостью, суровостью, честностью и смирением перед чем-то большим. Оба способны быть на границе между явью и реальностью. Когда я сталкиваюсь с темой больших жизненных перемен и экзистенциальных вызовов у клиентов, я опираюсь внутри себя на эти два образа.
Заключение
Я бы хотела завершить свое эссе цитатой из Михаила Михайловича Бахтина, великого русского философа и литературоведа, который писал о народной смеховой культуре и значении совместных праздников для духовной жизни: «Итак, в системе гротескной образности смерть и обновление неотделимы друг от друга в целом жизни, и это целое менее всего способно вызвать страх… Ведь сущность гротеска именно в том, чтобы выразить противоречивую и двуликую полноту жизни, включающую в себя отрицание и уничтожение (смерть старого) как необходимый момент, неотделимый от утверждения, от рождения нового и лучшего».
Так сложилось, что мы, жители больших городов, лишены сейчас доступа к большим, наполненным внутренним смыслом, а не только внешней оболочкой, совместным ритуалам праздникам. Я думаю, праздник становится действительно живым и питающим тогда, когда люди в нем являются не пассивными зрителями, а активными участниками. У нас сейчас не так много возможности глубоко проживать кризисы (и радости), одновременно опираясь на большое количество людей. Я вижу, что люди сейчас все больше ощущают эту потребность и ищут способы ее восполнить.
Кто-то организуют совместные теплые праздники, связанные с природными циклами. Кто-то устраивает групповые медитации для совместного проживания переломных моментов жизни. Взамен деревенским обрядам перехода рождаются новые формы. Наряду с тем, как возрождаются традиции естественных родов, в том числе в стенах роддомов, в городах появилась такая профессия как «доула смерти» – это женщины, которые сопровождают процесс утраты и горевания. Есть также женщины-специалисты, которые проводят так называемое «пеленание» для других взрослых женщин: изначально оно называлось «послеродовым», но сейчас его организуют и для «закрытия» больших жизненных этапов (развод, перинатальная потеря и т.д.). Я думаю, в городах назрел большой запрос на живое и природосообразное соприкосновение с темой смерти и, в широком смысле, завершения. Я нахожу эти процессы очень своевременными, позитивно работающими на отдаленную перcпективу и расширяющими возможность для людей получить поддержку помимо психотерапии.
Источники
1. С.Б. Адоньева. Похоронные плачи, структуры памяти и основания жизненного мира. // IV Всероссийский конгресс фольклористов: Тула, 1–5 марта 2018 г. : сб. науч. ст. в 3 т. Т. 2: Многообразие фольклорных традиций: история и современность / сост.: В. Е. Добровольская, А. Б. Ипполитова ; ред. А. Б. Ипполитова. // М. , ГРДНТ имени В. Д. Поленова, 2019.
2. С.Б. Адоньева. Культ мертвых в постсоветской России. Глава из книги Символический порядок / Светлана Адоньева. // СПб: Пропповский центр: Амфора. ТИД Амфора, 2011.
3. С.Б. Адоньева. «Ритуалы бедствия и заветные праздники». // Ритуалы бедствия: антропологические очерки / С. Б. Адоньева, И. С. Веселова, А. В. Степанов, Л. В. Голубева, Н. А. Курзина, Ю. Ю. Мариничева; под ред. С. Б. Адоньевой. // СПб., Пропповский центр, 2020.
4. С.Б. Адоньева. «Русские вопленицы», видеолекция.
5. Д.А. Баранов. «Похоронные обряды русского народа», видеолекция.
6. Д.А. Баранов. «Обряды перехода. Сколько раз за жизнь умирал традиционный человек?», видеолекция.
7. Пропп В.Я. «Морфология волшебной сказки». // М., Лабиринт, 2001.
8. Бахтин, М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. // М., Художественная литература, 1965.