Мы довольно долго не называли психологическое насилие насилием. Физическое — другое дело: за него давно предусмотрено наказание, оно оставляет следы, которые видно. Синяк, сломанная кость, кровь — это очевидно, это нельзя отрицать. С психологическим всё иначе: оно не оставляет следов на коже, его сложно доказать, и даже сам пострадавший нередко сомневается — а было ли это вообще насилием?
Дело в том, что физически мы крайне уязвимы. В любой момент может упасть кирпич, появится машина из-за угла — и организм не успеет ничего предпринять, тело ведь не торгуется с реальностью.
Психика устроена совершенно иначе. У неё огромный арсенал защит, и она пускает их в ход задолго до того, как человек осознаёт, что происходит что-то плохое, такова эволюционная мудрость. Психика защищает себя так яростно в том числе потому, что от её работы зависит тело. Если сломается она, то по сути сломается всё.
Особенно хорошо это видно на детях. Детская психика похожа на пластилин: она невероятно пластична, она гнётся, подстраивается, лепит из происходящего ту форму, в которой можно выжить. Ребёнок, растущий в жестокой среде, искажает реальность ровно настолько, чтобы продолжать функционировать, потому что альтернатива невыносима.
Люди, пережившие страшные вещи: теракты, войны, катастрофы, продолжают жить дальше. Психика включает стоп-кран: отключает чувства, стирает или запечатывает память, создаёт дистанцию между человеком и тем, что с ним произошло. По этой причине специалистам и трудно работать с психологической травмой. Когда психика успела всё обработать и упаковать под слой защит, добраться до того, что случилось, очень трудно. В каком-то смысле с ПТСР работать проще: там травма лежит на поверхности, она кричит, симптомы читаются сразу, и психолог видит, куда идти. Когда же психика годами молча держала всё под контролем — страдание становится тихим, почти невидимым, и терпеливой работы здесь нужно в разы больше.
Психическое напряжение никуда не девается. Психика сбрасывает его в тело — и тогда появляются хронические боли, зажимы, психосоматика. Тело говорит то, что так и не было сказано словами.
Вся эта разница между физическим и психическим приводит к одному очень распространённому искажению: мы обесцениваем собственный опыт. Ну я же выжил. Не умер. Меня в детстве и били — и человеком вырос. Эта логика звучит убедительно, потому что на уровне фактов она верна. Действительно выжил, но выжить — не то же самое, что быть в порядке.
Чтобы услышать себя по-настоящему, у нас есть эмоции, как навигатор. За каждой эмоцией стоит потребность, и если научиться её слышать, можно наконец разобраться, что происходит не снаружи, а внутри — там, где давно всё замолчало.