Утро в квартире Савельевых всегда пахло одинаково: свежемолотым кофе, пенкой для бритья и легким ароматом дорогих духов Елены. Это был их ритуал, их маленькая крепость, выстроенная за семь лет брака. Лена любила эту квартиру в тихом центре — за высокие потолки, за вид на старый парк и за то, что здесь не было ничего «от мамы».
Но сегодня кофе казался горьким.
Вадим сидел напротив, неестественно прямой, и смотрел не на жену, а куда-то сквозь неё, на кухонный фартук из итальянской плитки. Он не прикоснулся к своему тосту.
— Лена, нам нужно серьезно поговорить, — произнес он тем самым тоном, от которого у неё внутри всё похолодело. Этот тон предвещал не покупку новой машины, а катастрофу.
— Если ты про те туфли, Вадим, то они были по акции... — попыталась отшутиться Елена, чувствуя, как пальцы начинают мелко дрожать.
— Мама не может больше жить одна, — перебил он. — У неё опять подскочило давление. Соседка заходила, говорит, Тамара Петровна полчаса пролежала в коридоре, не могла дотянуться до телефона. Ты понимаешь, что это значит?
Лена медленно поставила чашку. Она прекрасно понимала. Тамара Петровна, женщина со стальным характером и манерами отставного генерала, «умирала» по расписанию — обычно тогда, когда у Вадима намечалась важная сделка или когда они с Леной собирались в отпуск.
— Мы уже это обсуждали, Вадим. Мы наймем лучшую сиделку. Я сама буду заезжать к ней трижды в неделю. Мы можем даже перевезти её в частный пансионат санаторного типа, там прекрасный уход...
— Пансионат? — Вадим резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул недобрый огонь. — Ты предлагаешь сдать мою мать в дом престарелых? После всего, что она для меня сделала? Она одна меня на ноги ставила!
— Я предлагаю профессиональный уход, — тихо ответила Лена. — Ты же знаешь, что мы не сможем жить вместе. Вспомни прошлый Новый год. Она переставила всю мебель в гостиной, пока мы спали, и заявила, что у меня «энергетика застаивается».
Вадим встал, отодвинув стул с неприятным скрежетом. Он подошел к окну, за которым февральский снег заметал пустые качели во дворе.
— Хватит, Лена. Решение принято. Я уже сказал ей, чтобы она собирала вещи. Завтра я закажу грузовое такси.
У Елены перехватило дыхание.
— Ты... ты даже не спросил меня? Это и мой дом тоже. Мы вместе выплачивали эту ипотеку!
Вадим обернулся. Его лицо, обычно мягкое и любимое, сейчас казалось чужим, высеченным из камня.
— Значит так. Ультиматум. Либо моя мама переезжает к нам, и мы живем как нормальная семья, заботясь о родителях. Либо... — он замолчал на секунду, и это молчание было страшнее слов. — Либо мы разводимся. Я не останусь с женщиной, для которой мой долг перед матерью — пустой звук. Выбирай.
Он вышел, хлопнув дверью так, что в серванте звякнул тонкий хрусталь — подарок Тамары Петровны на свадьбу, который Лена всегда терпеть не могла.
Весь день прошел как в тумане. В офисе коллеги что-то спрашивали, отчеты мелькали перед глазами бессмысленными цифрами. «Развод или Тамара Петровна?» — пульсировало в висках. Развод означал потерю человека, которого она любила до дрожи, несмотря на все его «мамины» причуды. Это означало раздел имущества, суды, одиночество в тридцать два года.
А переезд свекрови... Лена знала, что это будет медленное, капля за каплей, уничтожение её личного пространства.
Вечером, когда она вернулась домой, Вадима не было. Зато в прихожей уже стояли две огромные клетчатые сумки, пахнущие нафталином и старой квартирой.
— Она уже здесь? — прошептала Лена в пустоту.
— Еще нет, деточка, — раздался из кухни сухой, хорошо поставленный голос.
Тамара Петровна сидела за столом и пила чай из Лениной любимой кружки. На ней был парадный темно-синий костюм, словно она пришла не жить, а принимать капитуляцию.
— Вадик поехал за остальными вещами. А я вот решила, что не стоит тянуть. Да и за квартирой присмотр нужен, а то у тебя пыль на плинтусах — палец можно сломать.
Лена прислонилась к косяку. Она почувствовала, как её уютный мир, строившийся годами, начинает осыпаться штукатуркой.
— Тамара Петровна, мы не договаривались, что вы въедете сегодня.
— «Мы»? — Свекровь приподняла идеально выщипанную бровь. — Вадик сказал, что ты счастлива мне помочь. Или он мне соврал? Ты ведь не хочешь, чтобы сын считал мать обузой, а жену — эгоисткой?
В этот момент в замочной скважине повернулся ключ. Вошел Вадим, нагруженный коробками. Он выглядел воодушевленным, почти сияющим. Увидев мать и жену на одной кухне, он довольно кивнул.
— Ну вот и отлично! Видишь, Лен, а ты переживала. Места всем хватит.
Он подошел и поцеловал Елену в щеку, но она не почувствовала тепла. Только холодный, липкий страх. Она посмотрела на свекровь. Тамара Петровна смотрела прямо на неё, и в глубине её глаз читалось торжество победителя, который только что взял неприступную крепость.
— Иди, Вадик, разгружай, — скомандовала мать. — А мы с Леночкой пока обсудим меню. У тебя, дорогая, в холодильнике шаром покати, одни йогурты. Мужчине нужно мясо. Завтра же переделаем твою «гардеробную» под мою спальню. Зачем тебе столько платьев? Всё равно ведь носить некуда...
Лена поняла: война объявлена. И первая битва уже проиграна без единого выстрела.
Прошел месяц. Всего тридцать дней, но Елене казалось, что она постарела на несколько лет. Ее любимая квартира, некогда наполненная светом и воздухом, теперь напоминала душный музей имени Тамары Петровны.
Запах свежесваренного кофе по утрам сменился стойким, тяжелым ароматом корвалола, жареного лука и мази от суставов. Гардеробная, гордость Лены, куда она с такой любовью подбирала каждую вешалку, пала первой жертвой «оптимизации». Платья и туфли были безжалостно спрессованы в шкаф-купе в коридоре, а на их месте воцарилась скрипучая тахта, старый ковер с оленями (привезенный с дачи) и портрет покойного свекра в массивной раме, чей суровый взгляд теперь провожал Лену каждый раз, когда она шла в ванную.
Но потеря гардеробной была лишь физическим лишением. Гораздо страшнее оказалась потеря личного пространства.
Тамара Петровна не признавала закрытых дверей. Для нее их просто не существовало.
В тот воскресный день Лена и Вадим проснулись поздно. После тяжелой рабочей недели Лена мечтала только об одном: поваляться в постели, обнявшись с мужем, посмотреть глупую комедию и заказать пиццу. Вадим, кажется, был не против. Он притянул ее к себе, зарывшись лицом в ее волосы. Впервые за долгое время Лена почувствовала отголосок их прежней, счастливой жизни.
В этот момент ручка двери резко дернулась вниз. Дверь распахнулась настежь.
— Вадик, сыночек, я вам сырников напекла! С изюмом, как ты любишь! — громогласно возвестила Тамара Петровна, вплывая в спальню с подносом.
Лена инстинктивно натянула одеяло до самого подбородка, чувствуя, как краска заливает лицо.
— Мама! — Вадим неловко отстранился от жены. — Ну мы же спим еще... Можно хотя бы стучать?
— Ой, скажите пожалуйста, какие мы нежные! — свекровь ничуть не смутилась, ставя поднос прямо на прикроватную тумбочку со стороны Лены, едва не смахнув ее телефон. — От родной матери запираться удумали? В моем доме дверей не закрывали. Да и что я там у вас не видела? Вставайте, а то остынет. Леночка, ты бы хоть халатик накинула, простудишься, сквозняки же.
Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Романтическое настроение испарилось, как утренний туман.
— Вадим, это невыносимо, — прошипела Лена, сбрасывая одеяло. — Она входит к нам в спальню без стука!
— Лен, ну не начинай, — Вадим потянулся за горячим сырником, отправляя его в рот с блаженным выражением лица. — Она же с добром. Мама просто заботится. М-м-м, как в детстве. Будешь?
— Я хочу, чтобы в нашем доме уважали мои границы! — голос Лены задрожал от обиды.
— Твои границы? — Вадим тяжело вздохнул, и его лицо мгновенно стало раздраженным. — Лена, она пожилой человек. У нее свои привычки. Ты могла бы быть мудрее и проявить немного терпимости. Она ради нас старается.
«Ради нас», — эхом отозвалось в голове Елены.
Кухня стала вторым и главным полем боя. Тамара Петровна методично выживала невестку с ее законной территории. Любая попытка Лены приготовить ужин заканчивалась лекцией о здоровом (в понимании свекрови) питании.
Однажды вечером Лена вернулась домой пораньше, решив порадовать мужа запеченной дорадо с травами и овощным салатом. Она купила дорогую рыбу, достала красивое блюдо.
— Это что же за карасики такие худые? — раздался за спиной голос свекрови, когда Лена только начала чистить рыбу. — Этим же мужика не накормишь. Вадику после работы энергия нужна, сила!
— Тамара Петровна, дорадо — очень полезная и сытная рыба. Мы с Вадимом стараемся есть меньше тяжелой пищи на ночь, — стараясь держать себя в руках, ответила Лена.
— Глупости эти ваши интернетовские, — отмахнулась свекровь, доставая из недр холодильника кусок свинины, который Лена даже не помнила, как там оказался. — Мужику нужно мясо. Наваристый борщ, картошечка с салом. А от твоей травы он скоро светиться в темноте начнет. Отойди-ка, деточка, я сама ужин соберу. У тебя вон, маникюр, испортишь еще.
Самым страшным было то, что Вадим принимал эти правила игры. Когда они садились ужинать, он с аппетитом уплетал жирные отбивные, щедро политые майонезом, и нахваливал мать.
— Мам, это просто шедевр! Лена, попробуй, у мамы талант!
Лена ковырялась вилкой в своей рыбе, чувствуя, как кусок не лезет в горло. Она видела торжествующий взгляд Тамары Петровны — взгляд женщины, доказавшей, что она лучше, нужнее, главнее. Вадим не замечал напряжения, искрящего в воздухе. Он был доволен: мама рядом, жена рядом, на столе вкусная еда. Идеальная семья в его понимании.
Изоляция Лены становилась абсолютной. Она начала задерживаться на работе, лишь бы не возвращаться в квартиру, где каждый ее шаг комментировался и критиковался.
«А почему мы так часто стираем? Порошок-то нынче дорогой, экономить надо».
«Леночка, ты бы эту блузку не носила, она тебя бледнит, как моль обморочную».
«Вадик, сынок, ты выглядишь уставшим. Лена тебя совсем не бережет».
Каждое слово было завернуто в фантик псевдозаботы, но внутри пряталась ядовитая игла. Лена пыталась говорить с мужем, но каждый разговор заканчивался ссорой. Вадим обвинял ее в эгоизме, в нежелании понять «старого больного человека». Он словно оглох и ослеп, превратившись из взрослого, успешного мужчины в покорного мальчика, боящегося расстроить мамочку.
Развязка второй недели совместного проживания наступила во вторник.
Лена работала над важным проектом, который мог принести ей долгожданное повышение. Документы, графики, черновые расчеты — все это лежало на ее рабочем столе в гостиной, сложенное в строгом, понятном только ей порядке. Уходя утром, она строго-настрого попросила ничего не трогать на столе.
Вернувшись вечером, она застыла на пороге гостиной. Стол был девственно чист. На нем стояла лишь вязаная салфетка, а сверху — хрустальная вазочка с пластиковыми цветами.
Сердце Лены упало. Она бросилась к мусорному ведру на кухне. Там, среди картофельных очистков и пустых пакетов из-под молока, лежали ее распечатки, часть из которых была безжалостно порвана.
— Тамара Петровна! — крик Лены сорвался на хрип. — Что вы сделали?!
Свекровь, мирно вязавшая перед телевизором, медленно повернула голову.
— А что кричать-то, Леночка? Нервы лечить надо. Я убиралась, пыль протирала. Лежит какая-то макулатура, стол захламляет. У нас в доме всегда порядок был. Я всё старье и выкинула.
— Это были мои рабочие документы! Проект за месяц! Я же просила не трогать мой стол! — слезы обиды и бессильной ярости брызнули из глаз.
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Вернулся Вадим. Услышав крики, он вбежал в комнату.
— Что здесь происходит?!
Лена, дрожа всем телом, держала в руках испачканные обрывки своих трудов.
— Твоя мать выбросила мой проект в мусор! — выкрикнула она.
Вадим перевел взгляд на мать. Тамара Петровна театрально схватилась за сердце и прикрыла глаза.
— Вадик... мне плохо... Я же как лучше хотела... убраться хотела к приходу сыночка... А она на меня кричит, как на прислугу... Давление... неси аппарат, Вадик...
Вадим мгновенно оказался возле матери, поддерживая ее за плечи. Он бросил на жену взгляд, полный ледяного презрения.
— Тебе бумаги дороже здоровья человека? — процедил он сквозь зубы. — Довела мать! Немедленно извинись!
Елена стояла посреди своей разрушенной жизни, сжимая в руках мусор, и смотрела на двух самых чужих людей на свете. Извиняться она не собиралась.
Воздух в гостиной стал густым и тяжелым, как перед грозой. Вадим, поддерживая мать за плечи, смотрел на Елену с таким гневом, словно это она только что совершила преступление.
— Я жду, Лена, — с нажимом повторил он. — Извинись перед мамой. Ты довела пожилого человека до приступа из-за каких-то бумажек.
Елена посмотрела на свои руки, перепачканные в картофельных очистках и кофейной гуще. Потом перевела взгляд на свекровь. Тамара Петровна, тяжело дыша, искоса наблюдала за невесткой из-под полуприкрытых век. В этом взгляде не было ни боли, ни раскаяния — только хищное ожидание.
Что-то надломилось внутри Лены в эту секунду. Словно натянутая до предела струна наконец лопнула, но вместо оглушительного звона наступила звенящая, кристальная тишина. Истерика, подступавшая к горлу комом, вдруг отступила, оставив после себя ледяное спокойствие.
— Нет, — тихо, но абсолютно твердо сказала Елена.
Она разжала пальцы. Испорченные страницы проекта с тихим шелестом упали на ковер с оленями.
— Что ты сказала? — Вадим даже отстранился от матери, не веря своим ушам.
— Я сказала «нет». Извиняться мне не за что. А вот вам, Тамара Петровна, стоит запомнить: больше вы к моему столу не подойдете.
Лена развернулась и, чеканя шаг, направилась в спальню. В спину ей неслись возмущенные крики Вадима и новые, уже более громкие стоны свекрови, но Лена их словно не слышала. Она достала с верхней полки шкафа небольшую дорожную сумку и принялась методично, без суеты складывать в нее самые необходимые вещи: белье, косметичку, пару блузок, зарядное устройство. Затем бросила туда же рабочий ноутбук — хвала небесам, основная часть проекта была сохранена в облаке, и трагедия с макулатурой была скорее символической.
— Куда ты собралась? — Вадим ворвался в спальню, когда она уже застегивала молнию. — Решила устроить показательное выступление? Думаешь, я побегу за тобой?
— Я думаю, Вадим, что мне нужно выспаться в тишине и без запаха жареного лука, — Лена надела пальто и подхватила сумку. — Я снимаю номер в гостинице на пару дней. Мне нужно закончить проект и... подумать.
Она прошла мимо опешившего мужа, мимо притихшей в гостиной Тамары Петровны и, не хлопая дверью, просто и аккуратно закрыла ее за собой. Замок щелкнул, отсекая ее от того сумасшедшего дома, в который превратилась ее жизнь.
Два дня в недорогом, но чистом бизнес-отеле стали для Елены спасением. В первый вечер она позволила себе слабость: купила бутылку вина, заказала еду в номер и проплакала несколько часов подряд, оплакивая свой брак, свои иллюзии и того Вадима, которого она любила — сильного, заботливого, независимого. Того Вадима, которого больше не существовало.
На второй день слезы закончились. Лена сидела за ноутбуком, восстанавливая таблицы и графики, и мысли ее текли ясно и четко.
«Почему я должна уходить? — вдруг подумала она, глядя на свое отражение в темном окне отеля. — Это и моя квартира тоже. Ипотека оформлена на нас двоих, половину ежемесячного платежа вношу я из своей зарплаты. Ремонт мы делали на мои накопления».
Она открыла банковское приложение, посмотрела на выписки по счетам. Вадим последние три недели вообще не покупал продукты — всё оплачивала она, в то время как свекровь спускала Ленуины деликатесы в мусорку или переводила на «мужские порции» для сыночка.
Она бежала из собственного дома, как побитая собака. Но позиция жертвы больше ее не устраивала. Если они хотят играть в войну за территорию — что ж, она примет этот бой, но по своим правилам.
В пятницу вечером Лена повернула ключ в замке своей квартиры.
Из кухни доносился удушливый запах жареной рыбы и громкий звук работающего телевизора. Вадим и его мать сидели за столом. Увидев Лену, Вадим напрягся, а на лице Тамары Петровны мелькнула торжествующая усмешка — вернулась, поджала хвост, никуда не делась.
— О, какие люди, — протянул Вадим, не вставая. — Нагулялась? Поняла, что вела себя как истеричка?
Лена молча сняла пальто, переобулась в свои тапочки и прошла на кухню. Она выглядела безупречно: свежая укладка, легкий макияж, спокойный, прямой взгляд. Ни тени вины.
— Добрый вечер, — ровным тоном произнесла она. — Я вернулась, потому что это мой дом. Но жить по-старому мы больше не будем.
— Это еще почему? — хмыкнула свекровь, переворачивая рыбу на сковороде. — Ты, милочка, права качать не начинай. Муж в доме голова, как он скажет, так и будет.
— Мы живем в двадцать первом веке, Тамара Петровна, а не в Домострое, — Лена подошла к холодильнику и распахнула его. — Вадим, с завтрашнего дня я прекращаю переводить свою зарплату на наш общий счет. Свою половину ипотеки я буду вносить напрямую в банк. Коммунальные услуги делим пополам.
Вадим поперхнулся чаем.
— Что за бред ты несешь? Какое пополам? Мы семья!
— Семья учитывает интересы друг друга, Вадим. А поскольку вы с мамой решили, что мои интересы ничего не значат, мы переходим на формат коммунальной квартиры.
Лена достала из сумочки маркер и провела жирную черту прямо по стеклянной полке холодильника.
— Это — моя половина. Если хоть один мой йогурт, сыр или овощ исчезнет, или окажется на вашей половине — я буду выставлять счет.
— Хамка! — ахнула Тамара Петровна, хватаясь за грудь. — Вадик, ты слышишь, как она с матерью разговаривает?! Ой, сердце... воздуха мне...
Раньше Лена бы бросилась за таблетками, чувствуя вину. Сейчас она даже не шелохнулась. Она достала из кармана мобильный телефон и набрала номер.
— Алло, скорая? Улица Парковая, дом семь, квартира сорок два. Женщине за шестьдесят плохо с сердцем, подозрение на инфаркт. Да, ждем.
Тамара Петровна резко перестала стонать и выпрямилась, глядя на невестку с нескрываемым ужасом.
— Ты что удумала?! Какая скорая?! Меня же в больницу заберут, в эту антисанитарию!
— Если вам плохо, вами должны заниматься врачи, — холодно отрезала Лена. — Я не медсестра, Вадим тоже. Пусть специалисты сделают кардиограмму. Вдруг всё серьезно?
Свекровь поджала губы, лицо ее пошло красными пятнами, но за сердце она больше не держалась. Вадим сидел совершенно ошарашенный. Он не узнавал свою жену. Мягкая, уступчивая Леночка, которая всегда старалась сгладить углы, превратилась в ледяную статую.
— Отмени вызов, — буркнул Вадим. — Маме уже лучше.
— Отлично. В следующий раз я вызову платную психиатрическую бригаду, если начнутся симуляции, — Лена сбросила вызов, который на самом деле даже не начинала (она просто набрала случайные цифры), и убрала телефон. — А теперь главное.
Она достала из сумочки тяжелый металлический предмет и положила его на стол. Это был врезной замок с ключами.
— Завтра утром придет мастер и установит это на дверь нашей с Вадимом спальни. Входить туда в мое отсутствие запрещено. Стучать утром — тоже. Если замок будет поврежден, я вызову полицию по факту порчи моего личного имущества.
— Ты с ума сошла, — прошептал Вадим, бледнея. — В собственном доме замки ставить? От кого? От моей мамы?
— От вашей бестактности, — отрезала Лена. — Спокойной ночи. Завтра у меня сложный день.
Она развернулась и ушла в спальню, оставив на кухне гробовую тишину, нарушаемую лишь шкворчанием пережаренной рыбы. Лена понимала: это война на истощение. Но теперь она была к ней готова.
Режим «коммунальной квартиры» продержался ровно три недели. И эти три недели стали для Вадима и Тамары Петровны настоящим испытанием на прочность.
Елена оказалась безжалостно последовательной. Тяжелая дверь их бывшей спальни теперь щелкала неприступным английским замком каждое утро, когда Лена уходила на работу. Разделительная черта в холодильнике превратилась в государственную границу. Однажды Тамара Петровна, не удержавшись, «позаимствовала» с Лениной полки баночку дорогого паштета. Вечером Лена молча положила перед мужем чек из супермаркета и вычла стоимость паштета из своей части коммунальных платежей.
Вадим бесился. Он привык, что быт организуется сам собой, холодильник волшебным образом наполняется деликатесами, а его зарплата уходит на машину, хобби и «крупные покупки». Теперь же ему приходилось единолично обеспечивать питание для себя и матери. Оказалось, что Тамара Петровна любит хорошую колбасу, фермерский творог и парную телятину. Буквально через две недели Вадим с ужасом понял, что его свободные деньги стремительно тают.
— Лен, может, хватит этого цирка? — попытался он пойти на мировую в одну из пятниц, переминаясь с ноги на ногу у двери её комнаты. — У меня до аванса неделя, а мама просит купить ей лекарства. Дай в долг, а?
Лена, сидевшая в кресле с книгой, подняла на него спокойный взгляд.
— В долг? Вадим, ты же сам сказал, что мы семья, а в семье долгов не бывает. Но раз уж мы перешли на раздельный бюджет, то я не кредитная организация. Попроси у мамы, она же откладывает с пенсии.
Вадим хлопнул дверью. За стеной послышалось раздраженное бормотание свекрови: «Дожили! Родная жена копейки жалеет! Я же говорила, Вадик, змею ты на груди пригрел!».
Развязка наступила внезапно и громко.
В среду Лена почувствовала легкое недомогание и отпросилась с работы после обеда. Проект, из-за которого разгорелся сыр-бор, был успешно сдан, руководство оценило её стрессоустойчивость и профессионализм, так что шеф отпустил её без лишних вопросов.
Подходя к своей квартире, Лена услышала странный металлический скрежет. Она тихонько повернула ключ в замке входной двери и зашла в прихожую.
Возле двери в её спальню стоял незнакомый мужчина в спецовке и ковырялся в замке дрелью. Рядом суетилась Тамара Петровна.
— Да вы сверлите, сверлите, молодой человек! — командовала свекровь. — Заело проклятую, говорю же. А мне туда срочно надо, у меня там… э-э-э… документы лежат!
— Добрый день, — громко и четко произнесла Лена.
Мужчина от неожиданности выронил инструмент. Тамара Петровна побледнела так, что её лицо слилось по цвету с воротником домашнего халата.
— Вы кто такой и что делаете с моей дверью? — Лена подошла ближе, доставая телефон.
— Так это… хозяйка вызвала. Сказала, замок заклинило, — мастер растерянно переводил взгляд с одной женщины на другую.
— Хозяйка этой комнаты — я. И замок прекрасно работает, — Лена достала из кошелька купюру и протянула мужчине. — Вот за ложный вызов. А теперь собирайте инструменты и уходите. Иначе я вызываю полицию. Попытка взлома.
Когда за мастером закрылась дверь, в коридоре повисла тяжелая тишина. Тамара Петровна, прижавшись спиной к обоям, тяжело дышала. Но в этот раз Лена видела: ей не плохо. Она просто в бешенстве.
— Вздумала от матери родного мужа замки вешать?! — вдруг взвизгнула свекровь, теряя остатки аристократического лоска. — Да я в этом доме задыхаюсь! Ты из моего сына тряпку сделала! Живем как в тюрьме! Шагу ступить нельзя, куска чужого съесть нельзя! Тьфу!
Вечером, когда Вадим вернулся с работы, его ждала эпичная картина. В коридоре стояли те самые клетчатые сумки. Тамара Петровна сидела на пуфике в пальто и берете, сжимая в руках ридикюль.
— Мама? Что происходит? — Вадим бросился к ней.
— Я уезжаю, Вадик! — трагично, со слезой в голосе провозгласила она. — Я не могу жить с этой… гестаповкой! Она сегодня полицию на меня хотела натравить! Ноги моей здесь больше не будет!
— Лена! — Вадим обернулся к жене, которая спокойно пила кофе на кухне. — Что ты опять натворила?! Ты выживаешь мою мать?!
— Твоя мать наняла слесаря, чтобы взломать мою дверь, — невозмутимо ответила Елена. — Видимо, ей было жизненно необходимо проверить, нет ли пыли на моих плинтусах.
Тамара Петровна вскочила.
— Вадик! Если ты сейчас же не поставишь её на место, если ты не заставишь её уважать старших — я уеду навсегда! И не звони мне больше! Ты не мужик, Вадик, раз не можешь бабу в узде держать!
Она ждала, что сын бросится ей в ноги, начнет кричать на жену, умолять. Но Вадим вдруг ссутулился. Месяц постоянных скандалов, безденежья и напряжения сломал его. Он посмотрел на мать, потом на жену, и в его глазах появилось выражение глубокой, почти детской растерянности.
— Мам… ну может, и правда… тебе лучше у себя? Я буду приезжать по выходным… — пробормотал он.
Тамара Петровна ахнула, схватилась за сердце (в этот раз уже никто не поверил), гордо вздернула подбородок и, подхватив самую легкую сумку, шагнула за порог.
— Остальные вещи завезешь завтра! — бросила она напоследок и громко хлопнула дверью.
Вадим долго стоял в коридоре. Затем медленно снял куртку, прошел на кухню и сел напротив Лены. На его лице играла виноватая, облегченная улыбка.
— Ну вот и всё, Ленусь, — мягко сказал он, пытаясь накрыть своей ладонью её руку. — Мама уехала. Ты победила. Давай забудем этот месяц как страшный сон? Завтра снимем этот дурацкий замок, купим вина, закажем роллы… Заживем как раньше, а?
Лена аккуратно высвободила свою руку. Она смотрела на мужчину, с которым прожила семь лет, и не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды, ни любви. Только легкую усталость. Он так ничего и не понял. Он предал её по первому требованию матери, а теперь готов предать мать ради собственного комфорта.
— «Как раньше» больше не будет, Вадим, — тихо ответила Лена.
— В смысле? Мамы же больше нет! Я выбрал тебя!
— Нет, Вадим. Месяц назад ты поставил ультиматум: или твоя мама живет с нами, или развод. Я свой выбор сделала.
Лена встала, подошла к холодильнику и достала с верхней полки папку с документами.
— Это заявление на развод. И предложение о выкупе моей доли квартиры. У меня повышение на работе, мне одобрили кредит. Если не хочешь продавать свою долю — я подам в суд на принудительный размен.
— Лен… ты шутишь? — Вадим побледнел. — Куда ты пойдешь?
— Вперед, — просто ответила она.
Прошло полгода.
Октябрьский ветер играл золотой листвой в старом парке. Лена сидела на открытой террасе уютного кафе недалеко от своего нового офиса. Она пила любимый капучино и смотрела в окно.
Квартирный вопрос решился тяжело, через суды, но Лена своего добилась. Вадиму пришлось продать их "семейное гнездышко", чтобы выплатить ей её часть. По слухам, он вернулся жить к Тамаре Петровне, и теперь они вдвоем доводят друг друга до исступления.
Лена сделала глоток кофе и улыбнулась. Она сняла светлую, просторную квартиру с окнами на солнечную сторону. В ней не было шкафов-купе, забитых старым хламом, не пахло корвалолом, а на дверях не было замков — потому что прятаться ей больше было не от кого.
В этот момент стеклянная дверь кафе открылась, и к её столику подошел высокий мужчина в элегантном пальто. Это был архитектор из фирмы-подрядчика, с которым они вместе вели последний крупный проект.
— Елена? Доброе утро. Простите, что вторгаюсь, но я увидел вас через витрину, — он тепло улыбнулся. — Я помню, вы говорили, что любите этот парк. Разрешите составить вам компанию? Обещаю говорить только о хорошем кофе и ни слова о работе.
Лена посмотрела на его открытое лицо, на искрящиеся смешинками глаза и почувствовала, как внутри распускается что-то легкое и светлое. То самое забытое чувство, когда тебе не нужно обороняться.
— Присаживайтесь, Алексей, — улыбнулась она в ответ. — Кофе здесь и правда отличный.
Она точно знала, что в её новой жизни больше не будет чужих ультиматумов. Только её собственные правила.
