Часть шестая: Отражения
Осень в Зоне — понятие условное. Листья желтеют и опадают круглый год, просто в разное время. Сейчас, кажется, именно тот период, когда они желтели. Я сидел на крыльце бара, курил, смотрел, как ветер гоняет по асфальту ржавую листву, и думал, что давно не видел свою копию.
Месяц? Два? Время текло по-разному в разных местах. В парке оно вообще стояло на месте, там всегда лето и всегда полдень. Дети не старели, карусель крутилась, а моя молодая версия — я назвал его Вест, потому что он пришёл с запада и стал для детей старшим братом.
Иногда я заходил. Приносил гостинцы, сидел на скамейке, смотрел, как они играют. Вест научил их читать по-настоящему, не просто складывать буквы, а понимать смысл. Теперь у них библиотека — полтора десятка книжек, которые я натаскал из брошенных домов на окраине.
— Дяденька, а, правда, что мы когда-нибудь вырастем? — спросил как-то маленький Пашка, тот самый с синими глазами.
— Не знаю, малыш, — честно ответил я. — Но если и вырастете, я всё равно буду вас любить.
Он улыбнулся и побежал догонять Ленку.
Вест подсел ко мне на скамейку.
— Они копии, но ты их любишь, — сказал он. — Хоть и оригинал.
— Ты пришёл напомнить мне, кто я?
— Нет, в Зоне, что-то происходит. Я чувствую, дети тоже чувствуют. Аномалии стали злее, мутанты — агрессивнее. И время... оно дёргается. Как больной зуб.
Я нахмурился. Последние дни я и сам замечал странности. Стакан на стойке показывал какие-то обрывки, которые я не мог сложить в картину. Люди приходили и уходили, но никто не мог сказать ничего внятного.
— Думаешь, Хрон? — спросил я.
— Думаю, глубже. Хрон — пешка. Кто-то дёргает за ниточки.
— Мясник?
— Мясник ушёл. Я проверял его след — чисто.
Мы помолчали. Где-то далеко ухнула аномалия, выбросив в небо столб синего пламени.
— Я схожу, — сказал я. — Посмотрю.
— Я с тобой.
— Нет. Ты нужен здесь. Детям нужен.
Он хотел возмутиться, но я уже встал и пошёл к выходу из парка. Напоследок обернулся:
— Если через три дня не вернусь — ищи, но не раньше.
Он кивнул, в его глазах плескалась тревога.
* * *
Зона встретила меня тишиной. Мёртвой, звенящей, как натянутая струна. Даже обычного гула аномалий не слышно. Я шёл по знакомым местам, но всё казалось чужим. Деревья скрючились в неестественных позах, трава почернела, воздух пах озоном и гнилью.
КПК показывал какие-то дикие цифры радиации — выше нормы в сто раз, но счётчик Гейгера молчал. Брехня? Или аномалия глушит сигналы?
Я вышел к «Сковороде». Место, где всё началось. Теперь там не было жара — вместо этого земля покрылась инеем. Среди белой травы стояла фигура в длинном плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо.
— Ты пришёл, — голос глухой, как из бочки. — Я ждал.
— Кто ты?
Он сбросил капюшон. Я увидел лицо и отшатнулся.
Это… Вест… нет Вест младше, но черты лица те же… мои…
— Здравствуй, папа, — сказала он.
— Что за чушь? — я сжал автомат. — Ты кто?
— Виктор — твой сын, а если точнее, отражение твоего отражения. Вест мой отец.
— Он в Междумирье, там не родятся дети, только копии.
— Моя мать забеременела, когда он ещё Зону топтал. Пришла к нему, но умерла при родах. Я вырос, стал сталкером, а потом пришёл сюда, ждал, чтобы сказать тебе спасибо.
— За что?
— За то, что не убил и дал ему шанс. Он хороший отец. Дети выросли. Ленка теперь замужем, у неё свои дети. Пашка стал учёным, изучает аномалии. А я пошёл в сталкеры. Хотел найти оригинал отца.
У меня голова шла кругом. Дети в парке не растут. Это аксиома. Это закон.
— Закон можно обойти, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Если очень захотеть. Отец хотел. Он каждый день просил Зону: «Дай им вырасти». И Зона дала. Не сразу. Через боль. Но дала.
— Зачем ты здесь?
— Затем, что Зона умирает, — он подошёл ближе. — Кто-то высасывает из неё жизнь. Аномалии гаснут, мутанты дохнут, время сходит с ума. Если так пойдёт дальше, через месяц здесь будет пустыня. Ни артефактов, ни сталкеров. Ничего.
— Кто?
— Ты не поверишь. Хрон.
— Хрон? Он же сам боялся своей копии. Он тысячу лет прятался.
— Он устал прятаться и нашёл способ уничтожить свою копию — уничтожив всё Междумирье. Вместе с парком, детьми и тобой.
Холод пробежал по спине.
— Где он?
— Там, где всё началось. Где ты впервые вошёл в петлю.
— Значит, опять в «Южный» топать.
— Я пойду с тобой.
— Нет. Ты...
— Я сталкер, — перебил он. — Не хуже тебя, и это мой мир тоже. Я имею право его защищать.
Я посмотрел в его глаза. Мои глаза. Упрямые, злые, живые.
— Ладно, пошли, но если что — слушайся меня.
Он усмехнулся. Точь-в-точь как я.
* * *
«Южный» изменился. Здание осело, стены покрылись какой-то слизью, светящейся в темноте. Аномалии роились вокруг, но какие-то вялые, сонные. Зона действительно умирала.
Внутри тихо. Мы поднялись на второй этаж, в тот самый зал, где пять — или уже тысячу? — лет назад я потерял группу. Там горел свет.
Посреди зала стоял Хрон, но не тот, что приходил в бар — решительный, бодрый, нет, этот древний, уставший от вечности старик. Рядом с ним пульсировал огромный шар, похожий на сердце, переплетённое проводами и трубками.
— А, явились, — сказал он без удивления. — Я знал, что ты придёшь с сыном своей копии. Интересный, кстати, экземпляр. Четвёртое поколение копий. Ты даже не представляешь, какая он редкость.
— Зачем ты это делаешь? — спросил я.
— Затем, что я устал, — Хрон развёл руками. — Тысяча лет страха, бегства от собственного отражения. Я хочу покоя, а он возможен только, если не останется ничего. Ни Зоны, ни Междумирья, ни копий. Только пустота.
— Ты хочешь убить всех?
— Да, — кивнул он, — но не переживай. Это не больно. Вы просто исчезните, как будто вас не было.
— Не выйдет, — сказал я и вскинул автомат.
— Стреляй, — Хрон улыбнулся. — Шар взорвётся от любого резкого движения, и тогда всё кончится прямо сейчас, а ты ведь хочешь поговорить? Поторговаться?
Я опустил ствол. Он прав. Шар пульсировал в такт сердцу, любая искра — и рванёт так, что мало не покажется.
— Чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты занял моё место, — просто сказал Хрон. — Ты и твои копии. Вы будете вечно сторожить время. А я уйду. В небытие. В покой.
— Мы против, — сказал Виктор.
— Согласитесь, — Хрон посмотрел на него. — Откажитесь и умрут все. Выбирайте.
Я посмотрел на Виктора, он — на меня. В его глазах то же, что в моих — злость, отчаяние и готовность драться до конца.
— Есть третий вариант, — сказал я.
— Какой?
— Ты уйдёшь сам. По-хорошему. А мы сохраним тебе жизнь.
Хрон засмеялся. Сухо, безрадостно.
— И как ты это себе представляешь?
Я шагнул к нему. Медленно, осторожно.
— Я знаю, что такое страх перед своим отражением. Моя копия приходила меня убивать. Знаешь, что я сделал? Я подружился с ней. Теперь со мной её сын. А ты тысячу лет бегал от своей. Ты пробовал просто поговорить?
— Моя копия — монстр.
— Твоя копия — ты сам. Просто другой. Давай я позову её? Она рядом. Я чувствую.
Хрон замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Не надо...
— Поздно, — сказал я и крикнул в пустоту: — Эй! Копия Хрона! Ты здесь? Твой оригинал тебя боится! Хочешь поговорить?
Тишина. Потом воздух в углу зала задрожал, и из ниоткуда проявилась фигура. Такой же Хрон, только моложе. Без седины, без усталости в глазах.
— Звал? — спросил он.
— Не я. Он, — я кивнул на оригинал.
Два Хрона смотрели друг на друга. Один — старый, сломленный. Второй — молодой, злой. Тысяча лет вражды.
— Зачем ты меня боишься? — спросил молодой.
— Потому что ты хочешь меня убить.
— Я хочу быть тобой. Это разные вещи.
— Одно ведёт к другому.
— Нет, — молодой шагнул ближе. — Ты не понимаешь. Я не хочу твоей смерти. Я хочу твоей жизни. Твоей памяти. Твоего опыта. Я хочу быть нужным. Как тот сталкер, который подружился со своей копией. Почему у них получилось, а у нас — нет?
Старый Хрон молчал. Шар пульсировал, грозя взорваться в любую секунду.
— Отпусти, — сказал молодой. — Выключи эту машину. И давай поговорим. По-человечески. Впервые за тысячу лет.
Старик смотрел на него долго. Потом медленно, очень медленно, нажал кнопку на пульте. Шар зашипел, потускнел и погас.
— Сработало, — выдохнул Виктор.
— Иди сюда, — сказал старый Хрон молодому. — Обнимемся, что ли. Устал я бояться.
Они обнялись. Два отражения, два врага, два близнеца. А я стоял и смотрел, и думал о том, что Зона — она ведь не про смерть. Она про жизнь. Про то, что даже эхо может стать голосом, если дать ему шанс.
* * *
В бар я вернулся через три дня. Уставший, но довольный. За стойкой сидели Вест и Виктор.
— Представляешь, мой сын старше меня! — Вест улыбался.
— Я заметил.
— Но младше тебя, — Вест перестал улыбаться. — Такое возможно?
— В некотором роде, — я сел за стойку. — Наливайте сами. Я устал.
Они пили виски, а я смотрел в свой треснутый стакан. Эхо показывало мне парк, где Ленка качала на руках младенца, Пашка читал лекцию об аномалиях, а остальные дети — уже взрослые — занимались своими делами. Жизнь продолжалась.
— Знаешь, — сказал я стакану, — а ты был прав. В пустом стакане эхо живёт дольше всего. Потому что ждёт, когда его наполнят.
Стакан молчал. Но эхо в нём тихонько пело…
Продолжение следует...