Прасковья проснулась от детского всхлипа. Сквозь тяжёлый сон пробился тоненький голосок: «Мама… мама…» Тело было ватным, непослушным — казалось, она только закрыла глаза, а за окном уже синело предрассветное небо.
«Померещилось», — подумала она и хотела повернуться на другой бок.
— Ма-а-ма…
Теперь она узнала голос. Катенька, средняя. Прасковья вздохнула, осторожно переползла через храпящего мужа Степана, стараясь не задеть его огромное брюхо. Он что-то пробормотал во сне, дёрнул рукой, но не проснулся.
С печки доносилось посапывание свекрови — тихое, безобидное, похожее на мурлыканье старой кошки. Прасковья покосилась на неё. Будить старуху себе дороже — потом весь день будет кряхтеть и жаловаться на недосып.
Подтащила табурет к полатям, влезла, пошарила рукой по головам детей.
— Кто не спит?
— Мама… я это… — Катенькин голос звучал глухо, незнакомо. — Плохо мне.
— Что случилось?
— Знобит. Горло болит, кости ломит…
Прасковья прижалась ладонью ко лбу дочери и охнула. Горячая. Печка. Среди ночи ничего не сделаешь. Сунула девочке в рот ложку мёда, велела рассасывать, накрыла сверху тулупом.
— Утром разберёмся.
1. «Лихие времена»
Степан пил вторую неделю. Возвращался под утро, вваливался в избу, орал, крушил всё вокруг. А потом бил жену. Просто так, для разминки. Вошло в привычку года два назад.
Прасковья терпела. А что делать? Детей четверо, свекровь на печи, хозяйство. Куда пойдёшь? Степан — мужик видный, сильный, в работе первый. Только когда выпьет — звереет.
Дети просыпались, сползали с полатей, начинали реветь. Старшие пытались заступиться за мать. Свекровь сидела на печи и выла, как волчица. Жалко ей было невестку, а поделать ничего не могла.
— Терпи, — причитала она поутру, замазывая синяки мёдом и заматывая тряпицами. — Чтоб у него, проклятого, руки отсохли. Весь в отца своего пошёл, царствие ему небесное… хотя какое ему небесное, такому-то…
Но однажды случилось странное.
Степан, как обычно, пришёл пьяный, отметелил жену и рухнул спать. А среди ночи вся изба содрогнулась от грохота. Степан слетел с кровати прямо на пол, заорал дурным голосом:
— Уберите! Ай! Ой! Топчут меня! Маленькими ножками топчут!
Прасковья зажгла лучину, подбежала. Муж лежал на полу, трясся от страха, озирался по сторонам.
— Кто это был?! Кто по мне прыгал?!
С полатей торчали детские головы. Все на месте.
— Показалось, — буркнула с печи свекровь. — Перепил ты. А может, черти по тебе скакали — до того ты всех замучил.
Степан кое-как забрался обратно и до утра не сомкнул глаз.
Через неделю история повторилась. Снова пьянка, снова битьё жены, снова ночное падение с кровати и чьи-то маленькие пятки, выбивающие дробь по его спине.
На третий раз Степан занёс было кулак над женой — и замер. Опустил руку. Обматерил её для порядка и улёгся спать. Проспал до утра как убитый — никто его не трогал.
А когда через пару недель он снова взялся за старое, ночной гость не просто сбросил его на пол, но и пару раз зарядил под зад с такой силой, что Степан взлетел до потолка.
С того дня прошёл уже год. Степан пальцем не трогал жену. В доме воцарились тишь да гладь. Прасковья расцвела, похорошела, дети перестали вздрагивать от каждого стука.
Соседки шептали: домовой за вас заступился, батюшка. Надо его благодарить — молочка в плошку налить, пряничек положить. Прасковья так и делала время от времени: ставила угощение за печку, приговаривала:
— Спасибо тебе, хозяюшка. Вот тебе, поешь.
2. «Болезнь»
Утро после той ночи, когда Катенька стонала, выдалось хмурым. Девочке стало хуже. Прасковья переложила её к себе на кровать — так было сподручнее ухаживать.
Лечили всем, чем могли: уксусные обтирания, травяные отвары, малиновое варенье. Ничего не помогало. Катенька горела в жару, бредила, дыхание становилось всё тяжелее.
Степан хмурился, смотрел в окно на лютую зиму, качал головой:
— До больницы час с лишним. В такую стужу везти — только хуже сделаешь. Да и лошадь жалко.
Бабки-знахарки приходили, шептали, травы жгли — без толку. Катеньке становилось всё хуже.
На вторые сутки она уже почти не дышала. В груди клокотало, воздуха не хватало. Катенька понимала, что умирает, но сил позвать мать уже не было. Она лежала, смотрела в потолок и ждала конца.
И вдруг она почувствовала, что кто-то щекочет её пятки.
Катенька приподняла голову. В ногах стоял человечек. Маленький, ростом чуть больше аршина, весь лохматый, с окладистой бородой. На нём была красная рубаха с вышитым воротом, глаза грозные, но не злые.
— Ты чего это, козявочка, болеть вздумала? — строго спросил человечек.
Катенька не могла ответить — язык не слушался.
— Хватит тебе хворать, — сказал он. — Завтра вставай.
Он положил что-то ей в ноги и исчез, растаял, как дым над трубой.
Катенька опустила голову на подушку и провалилась в глубокий, целительный сон.
3. «Кукла»
Утром Катенька проснулась совершенно здоровой. Жар спал, горло прошло, в груди было легко и свободно. Она вспомнила ночное видение и полезла рукой в ноги.
Пальцы нащупали тряпичный свёрток. Катенька вытащила его и ахнула — кукла. Старая, самодельная, без лица. В синем платочке, в красном сарафанчике, с торчащими в стороны мягкими ручками.
— Мама! — закричала она, спрыгивая с кровати. — Мама, смотри!
Прасковья обернулась от печи. Увидела куклу и побледнела.
— Где взяла?!
— Домовой ночью принёс! Под ноги положил!
Прасковья схватила куклу, всмотрелась в неё и опустилась на лавку. Руки её дрожали.
— Это же… это же моя Пелагея… — прошептала она. — Я её сама в детстве смастерила. На счастье, на здоровье. Когда замуж выходила и сюда переезжала, потеряла. Все углы обыскала — как сквозь землю провалилась.
Степан, дремавший на лавке, услышав слово «домовой», тут же сел и уставился на куклу с недоверием и опаской.
— Видать, хозяюшка наш её прибрал, — продолжала Прасковья. — А теперь тебе вернул. Видно, ты ему запала. Береги её, Катенька. Это теперь твой оберег.
Катенька приняла куклу из рук матери как величайшую драгоценность. С этого дня они не расставались.
— И домового поблагодарить не забудь, — напомнила Прасковья. — Молоко в плошку налей, за печку поставь и скажи: «Спасибо, дедушка, что помог».
4. «Жизнь»
Катеньке тогда было восемь. Следующие восемь лет она берегла Пелагею пуще глаза. Доверяла ей все тайны, делилась мечтами, советовалась. Кукла молчала, но Катеньке казалось, что по ночам она гладит её по голове мягкой невидимой рукой.
В шестнадцать лет Катенька уехала в Пермь. Устроилась горничной в семью профессора — чистенькая, скромная, расторопная девушка быстро пришлась ко двору. А перед самым отъездом кукла пропала.
Катенька места себе не находила, обыскала все углы — бесполезно. А через неделю слегла с сыпным тифом.
Профессор отправил её в госпиталь. Две недели она балансировала между жизнью и смертью. А потом пошла на поправку. Месяц провалялась в больнице, а когда вышла — осень уже вступила в свои права.
В тот же год грянула революция. Профессорская семья бежала за границу, а Катенька осталась. Вышла замуж за красноармейца, родила детей. Во время Гражданской, а потом и Великой Отечественной не раз вспоминала тиф, прошедший накануне массовой эпидемии, когда госпитали были переполнены и люди умирали тысячами.
Катенька прожила долгую жизнь. Работала в институте ядерной физики почти до восьмидесяти трёх лет. Вырастила четверых детей, дождалась восьмерых внуков и множество правнуков. Её не стало в 2001 году — ей было девяносто девять.
До последних дней она сохраняла ясный ум и прекрасную память. Любимым рассказом для внуков была история о тряпичной кукле Пелагее и дедушке домовом. Внуки верили, что в бабушкиной квартире точно живёт домовой — от неё никогда не хотелось уходить, всегда было тепло и уютно.
Однажды внучка пожаловалась, что в её новой квартире точно нет хозяина: техника ломается, кот гадит где попало, всё валится из рук.
— А ты попробуй приманить, — улыбнулась Катенька. — У нас в деревне так делали: брали валенок, привязывали верёвку, выходили в полночь на улицу и приговаривали: «Домовой, домовой, пойдём к нам домой». Только на валенок не смотреть, пока порог не переступишь.
— А вдруг что другое прицепится? — пугалась внучка.
— Не знаю, — смеялась Катенька. — Я ж не заставляю. Просто байка деревенская.
Она и в бога верила, и наукой занималась, и в домового верила — всё это уживалось в ней как-то удивительно просто и естественно.
5. «Прощание»
Когда Кати не стало, внуки, разбирая её вещи, нашли в изголовье кровати тряпичную куклу. Старую, истрёпанную, без лица. В синем платочке и красном сарафанчике.
Ту самую Пелагею, о которой бабушка рассказывала им всю жизнь.
Она лежала у Катеньки на раскрытой ладони. А на лице самой Катеньки застыло выражение удивительного покоя и лёгкой, едва заметной улыбки — как будто она только что увидела что-то очень хорошее и теперь знает то, чего не знают другие.