Экзотическая классика - книга 2012 года от противоречиво оцениваемой соотечественниками и как человек и как автор японской писательницы (уже умершей, к сожалению).
Насколько я понял из аннотации, должна быть смесь остросоциальной прозы и мистики (или магического реализма), при том, что без симпатии отношусь к Японии и её обитателям (враг есть враг), интересно.
Начало возвышенно-мутное: "Она шла по саду и собирала траву, выбирала среди россыпей блиставшей солнечным светом росы под ногами образы снов. Женщина с глазами цвета обсидиана шла за своими снами, блуждая в лесу, хранящем печать вечности".
Гималаи (на самом деле Малайзия) - волшебная страна из рассказов деда главного героя (главные мужские персонажи): "Там есть огромные цветы величиной с лохань, и цветы, в точности копирующие оперение райских птиц, там есть деревья, в пору цветения будто охваченные пламенем, и деревья, сочащиеся белым соком, там полно деревьев с диковинными плодами".
Автор старательно наполняет книгу цветами и запахами (как приятными, так и не очень).
Прочитав о репатриации одной из двух главных героинь, впервые вообще задумался об истории изгнания японцев на их острова после Второй мировой войны (которую герои книги называют Великой восточноазиатской), ведь они на пике колонизации в первой половине прошлого века бесспорно были ведущей азиатской нацией и расселились по миру очень широко.
Перекликающиеся истории переезжающей в Японию с внебрачным сыном-полукровкой переполненной праведной ненавистью женщины и младшего отпрыска этой же семьи, уже в наши дни оставшегося с женой без работы и сначала осваивающегося в доме умершего деда, а затем пытающегося встроиться в семейный бизнес розничной продажи снадобий, которым занимался и дед, и проехать по маршруту из тетради того.
Вид из окна поезда на Хиросиму после атомной бомбардировки. Детально, и без оправдания описываемые зверства японцев в Китае и в целом во время войны.
"И это счастье для женщин, что своевольные мужчины, с которыми они сталкиваются и нянчатся, остаются детьми. Если по недосмотру неправильно воспитать мужчину, он станет злым Духом. Станет делать только то, что ему вздумается. А для злого духа женщины и дети лишь игрушки...".
Универсальные для любой страны семейные проблемы главных героев.
Оба временных слоя показываются без лести соотечественникам - понятно, почему на родине писательницу оценивают спорно - она без сомнения оттаптывается по очень болезненным мозолям японцев.
"...люди, которые год назад поносили американских и английских дьяволов... теперь оказывали им искренний радушный приём... Рэнтаро было не по душе такое раболепие".
К середине линии переплетаются, появляется мистика, и сюжет оживает, неожиданно из знакомой по отечественным аналогам чернухи превращаясь в нечто большее.
"Не только мир, но и люди изменились. Раньше я чувствовал живое присутствие людей, поднимавшихся в горы Татэяма, а теперь люди, как ходячие телевизоры, фиксируют взглядом пейзаж и поднимаются в горы, погружённые в себя".
Сюжет, когда касается старшей из главных героинь, вновь и вновь возвращается к борделям для японских солдат, пыткам, насилию и ненависти - и все чувства живые, острые и яркие. У младшей героини всё тускло и из чувств скорее растерянность, обида, и смесь безразличия, эгоизма, похоти и раздражения.
"Но война была проиграна, и выжившие превратились в побитых псов. А когда побитые псы становятся отцами, откуда взяться чувству собственного достоинства у детей и внуков таких отцов".
Постапокалиптические морочные пейзажи, люди и беседы в духе "Ка. Дарр Дубраули в руинах Имра" Джона Краули.
Несколько стариков - участников "нанкинской резни", нисколько этого не стыдящихся и тяготящихся только поражением (совершенно инфернальный наиболее свирепый из них предстаёт вообще в трёх обличьях - молодом, пожилом и духовном, и в каждом из них переполнен яростью) и на их фоне совершенно никчемный современный герой, в котором тоже есть запас ненависти и готовности защищать свою жизнь от совсем уж смертельной опасности, но и только.
"И Америка, наверное, чувствовала себя всесильным божеством, когда сбрасывала атомные бомбы. Но никто не может заставить Америку испытать страх перед самой собой. И потому Америка всё время чувствует себя божеством".
Книга большая и глубокая, хотя финал достаточно ожидаемый, притчевый; возможно, автор избыточно и слишком наглядно вложила смыслов, отчего некоторые из них кажутся очевидными и искусственными.
Советские солдаты, да и в целом наша страна, кроме нескольких строк об участии старшего героя в оккупации японцами Сибири, не упоминаются, а было бы любопытно.
Безусловно, это не мистика - вся сверхъестественная часть пристроена к сюжету для лучшего проговаривания социальных проблем - неизжитой травмы японского общества от военного разгрома и всё большего безволия и слабости каждого следующего японского поколения; магический реализм, - пожалуй, но (на мой взгляд, могу ошибаться) не изощрённый (как, допустим, от современных больших латиноамериканцев типа Хуана Васкеса), а в духе первых жанровых опытов Хуана Рульфо.
Мне внезапно очень понравилось, пусть и с упомянутыми оговорками