— Нет, — я затряс головой. — Не могу больше! Меня сейчас вырвет.
— Ну и блюй, — равнодушно сказал Лёня. — У тебя всё равно желудок пустой, только желчью харкать и будешь. А потом, всё равно пойдешь и сделаешь.
Мы сидели в гостиной бункера, сделанного под комнату пятизвёздочного отеля. Вокруг кожаные диваны, плазма на стене, красное дерево. Год назад тут было роскошно. Теперь тут воняло немытыми телами и безумием.
Наш начохраны Давид сидел развалившись в кресле. За это время он похудел килограмм на тридцать, глаза запали, но прежний командный голос остался.
— Петров, твоя очередь. Мы же договаривались.
В животе у меня действительно было пусто. Так, что казалось позвоночник прилип к прессу. Мы съели последние консервы ещё месяц назад. Остался только рис, фасоль... и Соня.
— Проверь воздух, Давид, — взмолился я. — Вдруг уже можно выйти наружу?
Давид тяжело вздохнул, встал, пошатываясь от слабости, и пошел в рубку управления. Я побрёл за ним следом. На мониторе плясали цифры.
— Видишь? Радиационный фон зашкаливает. И ядовитые пары. Наверх нельзя, Петров.
Я знал, что он прав. Или хотел в это верить. Мы были крысами, запертыми в клетке.
Мы вернулись на кухню. Я взял поднос с инструментами: скальпель, нож, бинты, антисептик. Подошёл к двери кладовой.
Руки сильно тряслись.
Вспоминалось, как всё началось. Хозяин бункера, чинуша, пытался нас не пустить внутрь. Размахивал пистолетом. "Это мой бункер, пошли вон, челядь!"
Повариха Соня тогда воткнула ему нож в шею. А мы с Лёней и Давидом столкнули его в смотровую яму гаража. Он долго хрипел внизу, пока затих. В это время снаружи начинался апокалипсис.
Мы думали, пересидим месяц. А прошел год.
Я открыл дверь кладовой. Включил свет.
На полу, на грязном матрасе, лежал обрубок тела.
Соня. Самая тучная из нас. Наш самый ценный ресурс.
У неё уже не было рук ниже плеч. Не было одной ноги до колена, на второй не было ступни.
Язык ей Лёня вырезал несколько недель назад, чтобы не орала и не слышать её мольбы о пощаде. Мы съели часть её вместе с фасолью. И надо признаться — было вкусно.
Соня мычала и ерзала в собственных экскрементах. Раньше мы её мыли каждый день. Теперь экономили силы. Мыли только перед "сбором урожая".
Она смотрела на меня. Казалось, что её черные глаза вот-вот прожгут дыру в моём теле.
В них не было отчаянной просьбы. Только ненависть. Бесконечная ненависть.
— Не смотри на меня так, — прошептал я, надевая резиновые перчатки.
А она продолжала смотреть.
Я начал обтирать культю спиртом. Она дергалась и всё смотрела.
Эти глаза. Они преследовали меня везде. В темноте, в моей тарелке с рисом, во сне.
— Прекрати пялиться! — взвизгнул я.
Нервы окончательно сдали. Голод, замкнутое пространство, эта вонь... Я схватил скальпель.
— Я сказал тебе, не смотри!
Я навалился на неё сверху, прижал остатком руки к полу. И ударил скальпелем прямо в глаз. Хлопнуло, брызнула стекловидная жижа. Соня дернулась в конвульсиях.
— Вот так! Вот так! — я бил снова и снова.
Второй глаз. В глазницу. Глубже. В мозг.
Она затихла.
Я стоял над ней, тяжело дыша. Скальпель выпал из дрожащей руки.
Она мертва. Наш единственный источник еды мертв.
Я вышел в гостиную. Весь в крови.
— Где Давид? — спросил я.
Лёня поднял на меня мутный взгляд.
— Спит. Ему плохо. Ну чё, отрезал? Неси на кухню, жарить будем. Холодильник-то не пашет, надо сразу...
Он увидел кровь на мне. Увидел мои пустые руки.
— Ты что наделал, дебил? — Лёня вскочил, схватил меня за грудки, потащил в кладовку.
Увидев труп Сони с кашей вместо лица, он посерел.
— Ты убил её! Ты понимаешь, что мясо теперь протухнет?! У нас морозилка сломана! Идиот!
Он орал, брызгая слюной мне в лицо. А я смотрел на него. И видел...
У Лёни были глаза Сони.
Я посмотрел на стену. На ней проступили глаза Сони. На полу. На потолке. Тысячи глаз. Они моргали и смотрели на меня с нескрываемой злобой.
— Ты следующий, — прошептали стены голосом Сони. — Ты понимаешь, что теперь ты будешь следующим!
Я крепче сжал нож в кармане. Очень сильно хотелось есть.
Но не хотелось становиться едой.