Знаете, иногда полезно вылезти из своей уютной степи и посмотреть, как там у других.
Мне тут на днях опять попалась статья про европейскую инквизицию, и я наткнулась на цифры.
Европа, примерно 1450–1750 годы. Три века. По самым скромным подсчётам современных историков от сорока до шестидесяти тысяч казнённых. Только вдумайся в это слово: казнённых. Не заподозренных, не сосланных, не битых кнутом , а сожжённых, повешенных, утопленных.
Германские земли Священной Римской империи до двадцати тысяч. Франция около четырёх тысяч. Швейцария ещё четыре. Шотландия две–три тысячи.
Бабки, девки, вдовы, повитухи, травницы. Те, кто знал чуть больше, чем положено, или просто оказался не в то время и не в том месте.
Были годы, когда в одном небольшом немецком регионе сжигали сотни людей за год. Волна за волной. Паника, которая накрывала города, как чума.
А теперь смотрите сюда.
Россия. XVI–XVII века. Те же триста лет, те же суеверия, та же вера в колдовство. Но по сохранившимся судебным документам , несколько десятков казней. Не тысяч. Не сотен. Несколько десятков. И подавляющее большинство дел заканчивались не костром, а телесным наказанием, ссылкой или просто штрафом.
Даже самые громкие процессы , вроде дела Агафьи Савкиной в 1648 году , остаются единичными. Нет волн. Нет паники. Нет того, что историки называют «охотой на ведьм».
И вот что ещё важно. В Европе охотились в основном на женщин. Восемьдесят пять процентов женщины. Потому что богословская традиция видела в женщине более уязвимую к дьявольскому влиянию природу.
А у нас на пол не смотрели. У нас колдунов было полно и среди мужиков. Пастухи, знахари, мельники, плотники , кто угодно мог оказаться «знающим». Колдовство не было женской болезнью. Оно было просто частью жизни. Мужик мог сглазить не хуже бабки, и к мужику же шли лечиться, если припекало.
А к XIX веку колдовство вообще исчезает из уголовных статей. Теперь это не преступление, а… мошенничество. Незаконное врачевание. Клевета. Доведение до истерии.
Государство перестало верить.
А народ — нет.
И тут возникает удивительный парадокс: в той же Англии в XIX веке судили уже не ведьм, а тех, кто обвинял соседей в колдовстве. Потому что клевета — это статья. А вера в порчу — нет.
В России пошли ещё дальше. Волостной суд мог спокойно выслушать бабу, которая жалуется: «Она сглазила мою корову». И рассмотреть это… как конфликт соседей. Мирно. По-соседски. Без костров, без дыбы, без выбивания признаний.
Нет массовой охоты.
Но нет и активной войны с народным суеверием.
И вот тут я вспомнила рассказ моей бабушки. Про то, как в селе уходила одна ведьма.
Шёл солдат через село. Видит: дом стоит, ворота распахнуты настежь, а во дворе — гроб. Крышка рядом. Людей не видно, тишина.
Спросил у старика, что сидит у соседних ворот:
— Отец, что случилось? Помер кто, а людей не видно?
Старик глянул исподлобья, вздохнул:
— Ещё не померла. Ведьма это. Отойти не может. Дар свой не передала никому. Ждём срок. Как подойдёт , мужики полезут на чердак, крышу проломят, чтоб дух испустила. По-другому никак.
Солдат задумался. Младший сын в семье, за душой ни кола ни двора. А тут — дар. Дело прибыльное, если умело пользоваться.
— А может, я пойду? Возьму этот дар?
Старик усмехнулся:
— Твоя воля, парень. Только сначала со мной наверх залезь.
Приставили лестницу к стене, полезли на чердак. Старик достал хомут, надел солдату на шею.
— А теперь вниз посмотри.
Глянул солдат сквозь щели в потолке и обмер. Внизу, в горнице, черти ведьму мучают. Рвут её, терзают, а она и кричать не может , только хрипит да глазами вращает.
Снял солдат хомут, перекрестился, полез обратно.
— Не, дед. Я, пожалуй, пойду. Счастья в простой жизни поищу.
И пошёл дальше по дороге.
А ведьме потом прорубили крышу, выпустили её дух. И похоронили по-людски. Не убили заранее, не сожгли, не закопали за оградой кладбища , как человека схоронили. Потому что свой человек, хоть и с проклятым даром. Потому что всю жизнь рядом жила, и к ней же ходили за помощью, когда припекало.
Вот она, разница.
Европа боялась Сатану.
Россия боялась соседа.
В Европе ведьма — враг Бога, пособница дьявола, участница всемирного заговора. Её надо уничтожить, чтобы спасти мир.
В России колдун — источник несчастья. Немногословный, опасный, но свой. Тот, к кому по ночам ходят с узелком, просят приворожить или от ворожить, вылечить или наказать обидчика.
Европа жгла на площадях.
Россия сторонилась, но хоронила по-людски.
И потому, когда пишут, что российский народ не религиозен — врут.
У нас тут много религий. Православие, буддизм, ислам, старые шаманские верования, что пришли из глубины веков. И под каждой — память предков. Про дом. Про порог. Про тех, кто за этим порогом. И про то, что между мирами не стена, а тонкая занавеска, которую колышет ветер. И все издавна знали: мир тонок, граница зыбка, и тот, кто знает чуть больше, не враг, а часть этого мира. Сложная, опасная, но часть.
И потому в России колдовство не стало историей костров.
Оно осталось историей соседей.
Той самой, которую передают из уст в уста на кухнях, когда за окном темнеет, а чай давно остыл.
Вот она, главная разница.
Европа жгла тех, кого боялась.
Россия жила рядом с теми, кого боялась.
Там зло нужно было выжечь. Уничтожить физически, стереть с лица земли, чтобы очистить мир от скверны. Костёр был ответом на страх. Чем сильнее паника — тем выше пламя.
Здесь зло нужно было вписать в мир. Как опасную, но знакомую силу. Как соседа, с которым нельзя не считаться, но можно договориться.
В Европе инквизиторы допытывались: «Летала ли? Целовала ли козла? Подписывала ли книгу дьявола?» А потом пытали и сжигали. Их надлежало уничтожить. Физически. Полностью. Без остатка.
В России спрашивали проще: «После твоего слова он занемог? Почему у неё пропало молоко?» Здесь не искали дьявола. Здесь искали виноватого. Того, кто рядом. И с ним надо было как-то жить.
И даже когда приходило время уходить — ждали. Не убивали раньше срока, не тащили на костёр, не выбивали признания. Ждали, когда колдун сам передаст свой дар, если захочет. А если не передавал , прорубали крышу, чтобы дух вышел. И хоронили по-людски. Потому что своих не сжигают. Своих хоронят.
И, возможно, именно поэтому у нас колдовство не стало трагедией площадей.
Оно осталось частью деревенской памяти ,
шёпотом, который передают детям, когда за окном темнеет.
Не огонь.
А шёпот.
Не крик толпы.
А молчаливое знание: мир тонок, граница зыбка, а за порогом — не пустота.
Там те, кто были до нас. И те, кто умеют ходить между мирами. Колдуны, знахари, ведуны они и сейчас живут среди нас. Просто мы привыкли. Неприятно, но ничего не сделаешь. Потому что от своих не убежишь. С ними можно только жить рядом. И принять как часть этого мира, сложную, опасную, но родную.