Валентина Петровна проснулась, как и последние сорок лет, затемно. Деревня Малые Броды еще спала, укутанная густым, как парное молоко, туманом, сползающим с речки. Петухи только прочищали горло, а Валентина уже натягивала на ноги шерстяные носки и сувала ступни в растоптанные калоши.
В хозяйстве у Петровны было все строго по расписанию. В шесть — дойка козы Маньки, в шесть тридцать — кормежка кур. Кур у нее было полтора десятка, но гордостью, жемчужиной ее птичьего царства, была пеструшка по кличке Ряба. Не курица — золото. Крупная, с гребнем алым, как пионерский галстук, и характером спокойным, интеллигентным. А яйца несла такие, что хоть на выставку вези: скорлупа кремовая, желток — оранжевый, густой.
Валентина вышла на крыльцо, поежилась от утренней сырости и направилась к сараю. Насыпала зерна в эмалированную миску, привычно зацокала языком:
— Цып-цып-цып, мои хорошие! Идите завтракать!
Куры, толкаясь и хлопая крыльями, высыпали во двор. Петровна по привычке начала пересчитывать их, водя сухим пальцем по воздуху.
— Раз, два, пять… Белая тут, Чернушка тут… Петя, отойди, дай девочкам поесть…
Палец замер. Сердце Валентины пропустило удар. Она пересчитала снова. Потом еще раз.
Тринадцать. Вместе с петухом Петей — четырнадцать. Пятнадцатой, Рябы, не было.
— Ряба! — крикнула Валентина, заглядывая под настил. — Рябушка, ты где застряла?
Тишина. Только остальные куры деловито клевали зерно. Валентина обыскала сарай, проверила гнезда (пусто), заглянула даже в собачью будку к старому Полкану, который лениво приоткрыл один глаз и снова захрапел. Рябы нигде не было.
В груди у Валентины начал разгораться недобрый огонек. Уйти сама Ряба не могла — забор у Петровны крепкий, штакетник к штакетнику, мышь не проскочит. Лиса? Так Полкан бы лай поднял на всю Ивановскую, он хоть и старый, но лисий дух за версту чует. Хорь? Перьев нет, крови нет. Значит…
Валентина медленно повернула голову в сторону соседского забора. Там, за сеткой-рабицей, начинались владения Михаила Игнатьевича. Или, как звала его вся деревня за глаза, «Мишки-Бирюка».
Михаил жил один уже лет пять, как схоронил жену. Мужик он был рукастый, но вредный до невозможности. То ему яблоня Валентины свет в окне загораживает, то ее коза слишком громко мекает. А неделю назад, когда Валентина хвалилась почтальонше Зине своей Рябой, Михаил, копавший картошку у межи, буркнул:
— Смотри, Петровна, сглазишь птицу. Или суп из нее сварю, если она опять ко мне в огород перелетит грядки рыть.
Тогда Валентина отшутилась. А сейчас эти слова зазвенели у нее в ушах набатом.
Она подошла к забору вплотную. В соседском дворе было тихо, только дымок из трубы начинал виться. И вдруг, в этой тишине, Валентине показалось, что она слышит знакомое, приглушенное кудахтанье, доносящееся из старого, покосившегося сарая Михаила.
— Ах ты ж ирод… — прошептала Валентина, и руки у нее затряслись от обиды. — Ах ты ж старый ворюга!
Валентина не стала ждать приличий. Она схватила стоявшие у крыльца грабли (просто чтобы что-то было в руках для уверенности) и, не переодеваясь, в домашнем халате и калошах, пошла на штурм. Она с силой забарабанила рукояткой граблей по железным воротам соседа.
— Мишка! Выходи, окаянный! Открывай, кому говорю!
Спустя минуту на крыльце показался Михаил. Он был в застиранной тельняшке и трениках с оттянутыми коленками. Лицо заспанное, щетина седая, взгляд хмурый.
— Ты чего, Петровна, белены объелась? Семь утра, люди спят еще.
— Люди спят, а воры уже промышляют! — взвизгнула Валентина, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Отдавай курицу, ирод!
— Какую курицу? — Михаил почесал живот, изображая искреннее недоумение. Но Валентине показалось, что глаза у него бегают.
— Рябу мою! Пеструшку! Я слышала, как она у тебя в сарае квохчет! Ты же грозился суп сварить! Вот, значит, как ты, по-соседски? Мы с твоей покойной Настей, царствие ей небесное, душа в душу жили, а ты… Ты…
Михаил нахмурился, лицо его потемнело.
— Ты, Валя, язык-то прикуси. Настю не трожь. И курицы твоей я не брал. Нужна она мне больно, жесткая небось, как подошва, старая уже. У меня вон тушенки полный погреб.
— Ах, жесткая?! Ах, тушенки?! — Валентина задохнулась от возмущения. — Пусти в сарай! Проверю!
— Не пущу, — отрезал Михаил и скрестил руки на груди. — Частная собственность. Нечего тебе по моим сараям шастать. Может, ты сама у меня что спереть хочешь. Пилу мою, например, которую ты еще в прошлом году просила.
— Да подавись ты своей пилой! Рябу отдай!
Михаил развернулся и демонстративно ушел в дом, хлопнув дверью так, что с козырька посыпалась штукатурка. Валентина осталась стоять посреди улицы с граблями в руках, униженная и разъяренная.
— Ну погоди, Мишка, — прошипела она. — Я тебе устрою сладкую жизнь. Ты у меня попляшешь.
К обеду о пропаже Рябы знали все Малые Броды. Валентина сходила в магазин за хлебом и, пока стояла в очереди, в красках расписала злодейство соседа. Почтальонша Зина, женщина, которая знала новости раньше, чем они случались, тут же подлила масла в огонь:
— А я видела, Валя, как он вчера вечером у забора крутился. Все высматривал что-то. Глаза хитрющие такие. Точно он!
Деревня разделилась на два лагеря. Женщины сочувствовали Валентине: курица — кормилица, а мужик одинокий всегда подозрителен. Мужики у магазина, попивая пиво, защищали Михаила: «Да на кой ему эта птица? У него пенсия военная, он себе индеек купить может».
Но Валентине было не до разговоров. Она перешла к активным боевым действиям.
Первым делом она включила радиоприемник. Нашла станцию с самой громкой и современной попсой, выставила приемник на подоконник, открыла окно в сторону дома Михаила и врубила звук на полную.
«Ягода-малинка, оп-оп-оп!» — разнеслось над огородами.
Михаил выдержал час. Потом из его двора раздался визг бензопилы. Он ничего не пилил, просто газовал двигателем, создавая невыносимый треск, перекрывающий музыку.
Валентина стиснула зубы.
Вечером она заметила, что ветки старой вишни Михаила свисают на ее участок. Раньше она собирала с них ягоды и угощала соседа вареньем. Сегодня она взяла секатор и безжалостно обкромсала все ветки ровно по линии забора, сбросив обрубки на его территорию.
— Получи, фашист, гранату, — мстительно прошептала она.
Утром следующего дня она обнаружила у своей калитки кучу мусора — те самые ветки, перемешанные с гнилой ботвой. И записку на картонке, прибитую к столбу гвоздем: «МУСОР ЗАБЕРИ. И КУРИЦУ СВОЮ В СУПЕ ИЩИ, ЕСЛИ МОЗГОВ НЕТ».
Это было уже слишком. Это была эскалация.
На третий день Валентина пошла на крайние меры. Она вызвала участкового.
Семен Павлович, молодой лейтенант, который мечтал перевестись в город и ловить настоящих бандитов, а не разнимать пьяных трактористов, приехал на своем дребезжащем «УАЗике» без энтузиазма.
— Валентина Петровна, ну какая кража? — устало говорил он, заполняя протокол на кухонном столе, покрытом клеенкой в цветочек. — Курица — птица вольная. Может, унес кто. Ястреб, например.
— Какой ястреб, Семушка? — Валентина наливала ему чай, стараясь задобрить представителя власти. — Я же говорю: слышала я ее! У него она, у Игнатьича. Обыск надо делать!
— Обыск — это санкция нужна, понятые… — вздохнул Семен. — Но поговорить я поговорю.
Они пошли к Михаилу. Тот встретил их у ворот, хмурый, с топором в руках — дрова колол.
— Михаил Игнатьевич, — начал участковый, косясь на топор. — Тут сигнал поступил. Гражданка Ковалева утверждает, что вы незаконно удерживаете ее имущество. Птицу породы курица.
Михаил вонзил топор в колоду с таким звуком, что Валентина вздрогнула.
— Семен, ты вроде парень серьезный, а дурью маешься. Нет у меня ее курицы. Пусть заходит, смотрит. Только быстро. И чтоб не кудахтала мне тут сама.
Валентина торжествующе глянула на участкового. Они прошли во двор.
Сарай Михаила был темным и захламленным. Пахло старым машинным маслом, сухой травой и мышами. Валентина с фонариком (захватила предусмотрительно) обшарила каждый угол. Старые колеса, верстак, мешки с картошкой.
Курицы не было. Ни перышка.
— Ну? — спросил Михаил, прислонившись к косяку. — Нашла сокровище?
— Ты ее перепрятал! — не сдавалась Валентина, хотя уверенность ее пошатнулась. — Съел, поди, уже! Косточки закопал!
— Тьфу на тебя, дура старая, — сплюнул Михаил. — Уходи с моего двора. И ты, лейтенант, иди. Делом займись. Вон у магазина опять стекло разбили, а вы кур ищете.
Валентина уходила с тяжелым сердцем. Неужели ошиблась? Но ведь слышала! Или почудилось с расстройства?
Вернувшись домой, она села на крыльцо и впервые за эти дни заплакала. Не от жалости к курице, а от какого-то вселенского одиночества. Раньше, когда муж был жив, когда Настя, жена Мишина, была жива, они по вечерам самовар ставили, песни пели. А теперь? Грызутся, как собаки, из-за птицы. Стыдно, горько, а остановиться не может — гордость душит.
Прошла неделя. Вражда перешла в фазу глухого молчания. Валентина и Михаил, встречаясь на улице, демонстративно отворачивались. Но Валентина заметила странность.
Михаил стал каким-то дерганым. Дважды в день он бегал в дальний конец своего огорода, где стояла полуразвалившаяся баня, которой он сто лет не пользовался. И носил он туда что-то в карманах.
«Самогон там варит, что ли?» — думала Валентина, подглядывая через дырку в заборе.
А потом случилась гроза.
Настоящая летняя буря, с черным небом, шквалистым ветром и градом размером с голубиное яйцо. Вечером небо разверзлось. Свет в деревне сразу погас — оборвало провода.
Валентина сидела в темноте, прижимая к себе кота Ваську, и крестилась при каждом ударе грома. Ветер выл так, что казалось, крышу сорвет.
Вдруг в дверь застучали. Громко, настойчиво.
Валентина вздрогнула. Кто в такую погоду?
Она подошла к двери:
— Кто там?
— Валя! Открывай! Помощь нужна! — голос Михаила был едва слышен за шумом дождя.
Она открыла. Михаил стоял на пороге, промокший до нитки, с фонарем в руке. Лицо бледное, глаза шальные.
— Чего тебе? — буркнула она, но злости уже не было — страх перед стихией сближает.
— Валя, там… у меня баню старую деревом придавило. Крышу проломило. Я один не справлюсь поднять, там балка рухнула.
— И чего? Пусть стоит до утра.
— Нельзя до утра! — заорал он, перекрикивая гром. — Там… там они! Погибнут!
— Кто они?
— Да пошли уже, Господи!
Валентина накинула плащ и побежала за ним.
В дальнем углу сада старая береза рухнула на крышу баньки. Михаил уже пытался поддеть бревном рухнувшую балку.
— Свети! — крикнул он ей, сунув фонарь. — И держи вот тут, я поднажму!
Валентина светила дрожащей рукой внутрь пролома. И ахнула.
В углу, в старом плетеном коробе, укрытом ватником, сидела Ряба.
Она испуганно вжимала голову в плечи, но не убегала. А из-под нее выглядывали крошечные, желтые, пушистые комочки. Цыплята.
— Раз, два! — кряхтел Михаил, налегая на рычаг. — Валя, тащи коробку! Быстро!
Валентина, забыв про радикулит, пролезла в щель, схватила короб с тяжелой курицей и пищащим выводком и вытащила его наружу, прикрывая собой от дождя. В ту же секунду балка, которую держал Михаил, окончательно рухнула, и крыша осела. Если бы они промедлили минуту — всех бы задавило.
Они сидели на кухне у Валентины. Свет дали, чайник весело свистел на плите.
На полу, возле теплой печки, стоял короб. Ряба, успокоившись, довольно клохтала, собирая под крыло семерых цыплят.
Михаил, завернутый в плед Валентины, пил чай с малиновым вареньем. Руки у него были в ссадинах, на лбу — шишка.
Валентина сидела напротив, подперев щеку рукой.
— Ну, рассказывай, партизан, — тихо сказала она. — Как она у тебя оказалась?
Михаил вздохнул, подул в чашку.
— Да как… Сама пришла. Неделю назад. Я смотрю — в бане, в старых тряпках гнездо свила. Я хотел прогнать, гляжу — а она уже на яйца села. Видно, где-то в кустах нанесла тайком, а потом в тепло перетащила. Инстинкт.
— И ты молчал? Почему мне не сказал?! Я тут с ума схожу, проклинаю тебя на чем свет стоит!
— Да побоялся я, Валя! — Михаил стукнул кулаком по столу, но без злости. — Ты ж баба шебутная, крикливая. Пришла бы, схватила ее, потащила домой. А наседку тревожить нельзя, она бы кладку бросила. Застудила бы яйца. Жалко мне стало будущих… этих… жизней.
Валентина смотрела на него во все глаза. Она видела перед собой не вредного соседа-бирюка, а того самого Мишку, который сорок лет назад на деревенской свадьбе лучше всех плясал барыню. Того, кто всю ночь сидел у постели больной жены.
— Я ей зерна носил, воды, — продолжал Михаил виновато. — Думал, высидит, тогда и приду к тебе с повинной. Скажу: «Вот, Петровна, принимай пополнение». Сюрприз хотел сделать. А ты… граблями, милицией…
Валентина вдруг рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, до слез.
— Ой, дураки мы с тобой, Миша… Ой, старые дураки! Сюрприз он хотел! А ветки мне через забор кто кидал?
— Так обидно же! Я ей — зерно отборное, а мне — ветки в огород и «Ягода-малинка» на всю катушку. У меня от этой музыки давление скачет!
Михаил тоже улыбнулся. Впервые за долгое время его лицо разгладилось, морщины стали лучиками, а не бороздами.
Утро после бури было солнечным и звонким. Деревня умылась, зелень сияла.
Валентина Петровна стояла у забора. В руках у нее было блюдо, накрытое полотенцем. От блюда шел умопомрачительный запах свежей выпечки.
— Михаил Игнатьевич! — позвала она. — Миша!
Сосед вышел на крыльцо. Он уже починил ворота и теперь сгребал сломанные ветки.
— Чего тебе, Петровна? Опять воевать будем?
— Завтракать будем, — сказала Валентина твердо. — Открывай калитку. Пироги с капустой и с яйцом. Горячие.
Они сидели в беседке у Михаила. Ряба с цыплятами была временно определена в загончик, который Михаил смастерил за утро из остатков штакетника.
— Цыплят пополам поделим, — жевал пирог Михаил. — Трое мне, четверо тебе. Все-таки курица твоя, а «роддом» мой был.
— Да забирай всех, — махнула рукой Валентина. — Куда мне столько? С ними возиться надо, а у меня ноги болят. Ты мужик ответственный, выходишь.
— Ну уж нет. Вместе растить будем. Ты по кормежке спец, а я… ну, по технической части. Загон вот расширю. Лампу повешу, чтоб грелись.
Они помолчали. Где-то далеко прокукарекал петух.
— Ты прости меня, Миша, за ветки. И за участкового, — тихо сказала Валентина.
— И ты меня прости, Валя. За грубость. Одичал я тут один. Словом перемолвиться не с кем, вот и лаю, как собака.
— Так ты заходи. Вечером. Телевизор посмотрим, новости обсудим. У меня наливка вишневая есть, прошлогодняя. Стоит, пылится.
— Зайду, — серьезно кивнул Михаил. — Обязательно зайду. Только пилу мою отдашь? А то мне яблоню подрезать надо.
— Отдам, — улыбнулась Валентина. — И яблоню помогу побелить. Вместе-то оно сподручнее.
К осени цыплята превратились в крепких молодых кур и петушков. Деревня Малые Броды перестала обсуждать войну соседей, потому что обсуждать стало нечего. Калитка между участками Валентины и Михаила теперь не закрывалась вовсе.
По вечерам на веранде у Валентины горел свет, и два пожилых человека пили чай, вспоминая молодость, споря о политике и строя планы на зиму.
Оказалось, что курица Ряба снесла не просто яйца. Она, сама того не ведая, разрушила стену, которую люди строили годами из обид, молчания и гордыни. И эта стена была куда крепче любого забора.
А Ряба… Ряба ходила по обоим дворам как королева, зная, что теперь у нее два хозяина. И оба души в ней не чают. Ведь не в каждой деревне курица умеет соединять одинокие сердца.
