Гензель и Гретель заблудились в лесу, потому что Гензель сказал, что помнит дорогу обратно.
Эту фразу он произносил каждый раз, когда они уходили из дома дальше, чем разрешала мама. И каждый раз это означало, что ближайшие несколько часов они будут плутать, пинать шишки и делать вид, что всё под контролем.
— Ты уверен, что мы идём правильно? — спросила Гретель в двадцать пятый раз.
— Абсолютно, — ответил Гензель и свернул на тропинку, которой пять минут назад не было.
Лес вокруг стоял тихий, задумчивый и совершенно не собирался заканчиваться. Где-то далеко крикнула птица, ей ответила другая, и стало ясно, что они тут не первые, кто потерял дорогу.
— Я есть хочу, — сказала Гретель.
— Потерпи.
— Если мы сейчас не найдём дорогу, — начала Гретель, но договорить не успела.
Потому что лес кончился. А началось чудо.
На поляне стоял дом.
Нет, не так. НА ПОЛЯНЕ СТОЯЛ ДОМ.
Он был круглым, румяным и пах так, что у Гензеля подкосились ноги. Крыша переливалась золотистой корочкой, стены были сложены из слоёного теста, а труба... труба была тонкой блинной трубочкой, из которой вился пар с ароматом топлёного масла.
Дверь открылась сама. Вернее, её открыла девушка.
Круглая, как солнце в полдень. Ярко-жёлтый платок, сбившийся набок. Румяные щёки, лукавые глаза и улыбка, от которой становилось тепло даже на холодном весеннем ветру. Фартук её был испачкан мукой.
— Ой, — сказала девушка, останавливаясь на пороге. — Гости.
Голос у неё был такой, будто она только что съела что-то очень вкусное и никак не могла перестать улыбаться.
— Заблудились? — спросила девушка и, не дожидаясь ответа, посторонилась, пропуская их внутрь. — Заходите. Я Масленица. Живу тут.
Внутри было ещё удивительнее.
Гостиная напоминала музей, где все экспонаты хотелось съесть. У стены стоял диван — огромный, пузатый, обитый... нет, не обитый, а целиком состоящий из блинов. Сиденье было выложено стопкой пшеничных блинов, между которыми угадывалась творожная прослойка. Спинку украшали ажурные блины, сложенные веером. А подлокотники оказались скручены из тонких блинных трубочек.
— Садитесь, — кивнула Масленица. — Он мягкий.
Гретель осторожно присела на край. Диван чуть просел под ней, тёплый и податливый. Пахло от него сдобой и чуть-чуть — топлёным маслом.
Гензель тем временем разглядывал лестницу, ведущую на второй этаж. Каждая ступенька была отдельным блином — один тоньше, другой толще, третий с поджаристой корочкой, четвёртый в мелкую дырочку.
Они пили чай за столом, который оказался стопкой квадратных блинов с маком. Сидели на стульях, подозрительно похожих на толстые сырники. Ели блины с вареньем, мёдом, сметаной и ещё с чем-то, чему Гретель не знала названия, но это было восхитительно вкусно.
Масленица рассказывала им про лес, про весну, про то, что зима кончается не тогда, когда снег тает, а когда сам чувствуешь, что пора. Про то, что раньше в этих краях жила ведьма, но она переехала. Про то, что блины бывают разными..
— А там что? — спросил Ганзель, кивая на дверь в соседнюю комнату.
— Спальня, — ответила Масленица. — Хотите посмотреть?
Они хотели.
Спальня оказалась царством кроватей. Большая, из пшеничных блинов с творожной прослойкой, пахла так, что хотелось немедленно зарыться в неё носом и не вылезать до весны. Маленькая, гречневая, с орехами, манила уютом. А в углу стояла совсем крошечная, для кота, из овсяных блинчиков с черникой.
Они ели, пили, слушали её истории и сами не заметили, как за окном стемнело. Масленица зажгла свечи — они оказались обычными, восковыми, что почему-то немного успокоило Гретель.
— Нам пора, — спохватилась она. — Мама будет ругаться.
...Уже на крыльце, когда узелки были вручены, а тропинка нетерпеливо ждала, Гретель обернулась:
— Масленица, а какой блин самый вкусный?
Масленица замерла с рукой на дверной ручке. Посмотрела куда-то мимо них, в лес, где уже зажигались первые звёзды.
-Тот, который напоминает солнце.
Дети недоумённо переглянулись.
-Тот, который напоминает солнце лично тебе. От которого на душе становится тепло, а на языке –масляно. Замечали, блины всегда круглые. Солнечные, согревающие. И если очень хочется тепла, всегда можно напечь блинов.
Они пошли по тропинке. Лес встретил их тишиной и запахом весны. Где-то далеко ухнула сова, ей ответила другая. А сзади, с поляны, всё ещё доносился слабый запах топлёного масла и тёплого теста.
— Слушай, — сказал Гензель, когда огни дома скрылись за деревьями. — А у моей кровати спинка точь-в-точь как у той, большой. Те же завитушки, те же дырочки. Я всегда думал, что это просто узор.
Они засмеялись и побежали наперегонки. Лес уже не казался страшным — он пах весной, и где-то там, позади, осталась поляна, на которой стоял дом из блинов. Они посмотрели на небо и увидели лунный блин в небе.
Домой они вернулись румяные, сытые и чуть-чуть другие.
Мать всплеснула руками, отец покрутил пальцем у виска, когда Гензель начал рассказывать про блинный диван. Но Гензель не расстроился.
Вечером он лёг в свою кровать и долго разглыдявал ажурные блинные узоры на спинке своей кровати.
А Гретель, засыпая, представила, что её комод — это стопка блинов с малиновым вареньем. И ей стало так уютно, что она улыбнулась во сне.
Им обоим снилась Масленица. Она сидела на крыльце своего блинного дома, пила чай и хитро улыбалась.
*
Мебель в Барнауле. Мы воплощаем ваши самые сказочные идеи в жизнь)