Первый тревожный звоночек прозвенел ещё в городе.
Мы стояли у витрины спортивного магазина, я рассматривала ботинки и честно признавалась:
— Я в этом вообще ноль. Ты мне поможешь выбрать?
Егор усмехнулся, как будто я спросила что-то смешное.
— Ты серьёзно? Ты взрослая, сама разберёшься. Там же размер написан.
Я тогда улыбнулась. Сделала вид, что это шутка. Я вообще умела делать вид.
Мы встречались почти год, отношения были красивые: цветы, кино, «мы вместе, мы взрослые, у нас все серьёзно». И мне хотелось верить, что мелочи — это просто мелочи, а не звоночки.
Я купила ботинки сама. Потом обнаружила, что они натирают так, будто у них личная неприязнь к моим пяткам.
Я не сказала Егору. Зачем? Взрослая же.
Когда он пригласил меня в поход с друзьями, я обрадовалась.
Мне хотелось быть частью его жизни целиком: друзья, разговоры у костра, запах хвои, смешные истории. Мне хотелось, чтобы мы были настоящей парой, которая переживает что-то вместе, а не только ходит в кафе и обменивается мемами.
— Будет легко, — сказал Егор. — Там маршрут детский.
Я поверила. Я ему вообще слишком легко верила.
* * *
На вокзале меня встретили трое его друзей: Славик — громкий, с манерой вечно над всем посмеиваться; Дима — молчаливый, но с острым взглядом; и Лера — спортивная девушка в куртке цвета хаки, которая смотрела на меня так, будто сразу оценила: «эта долго не протянет».
Я старалась быть бодрой. Я улыбалась. Я тащила рюкзак, который показался мне чемоданом с кирпичами.
Егор шёл впереди, как лидер экспедиции.
— Рюкзак нормально собрала? — спросил.
— Да, — соврала я.
Рюкзак, конечно, был собран как попало. Я не знала, что такое «центр тяжести» в походном смысле. Я знала только, что у меня на дне лежит тушёнка, сверху — куртка, а где-то между ними — маленькая надежда не опозориться.
Первые километры были красивыми. Лес пах свежестью, солнце пробивалось сквозь ветки, тропа казалась ровной, люди вокруг — живыми.
Потом начался подъём.
Славик шутил:
— Ну что, городская, держись! Вот тебе бесплатное кардио!
Лера улыбалась краешком губ:
— Ходила когда-нибудь в походы?
— Иногда, — сказала я.
Я ходила «иногда» до магазина и обратно. И его приятели это заметили — сложно было не заметить. Понеслись шуточки… Егор смеялся вместе с ними.
Я пыталась смеяться тоже. Получалось плохо. Дышать — ещё хуже.
Через час у меня заболели плечи. Ещё через полчаса ноги стали как чужие.
— Егор, можно минутку отдыха? Я просто…
— Да ты серьёзно? — бросил он через плечо. — Мы только начали.
Я остановилась. Сердце стучало где-то в горле.
— Я правда устала, — сказала громче.
Егор повернулся, посмотрел на меня раздражённо:
— Ты знала, куда идёшь. Давай без спектакля.
Славик прыснул:
— Актриса она у тебя! Внимание любит.
— Да не говори…
Все засмеялись. Даже Дима. Даже Лера.
Я улыбнулась. Автоматически. Улыбка получилась натянутой, как верёвка.
Мы пошли дальше.
Внутри меня начинала просыпаться злость. Я ещё не понимала, куда её девать.
* * *
На привале они ели бутерброды и обсуждали, где лучше ставить палатки.
Я села на бревно и попробовала снять ботинок. Пятка горела, будто её облили кипятком.
— У меня мозоль.
Егор вздохнул так, будто я сообщила ему о конце света.
— Лейкопластырь есть?
— Есть.
Я ковырялась в аптечке, пальцы дрожали от усталости. Лера подошла ближе.
— Покажи… Да это фигня. Заклей.
Славик добавил:
— В походе все страдают. Это даже романтика.
Егор не сказал ничего. Он уже обсуждал с Димой какую-то переправу.
Я заклеила мозоль. Встала. Рюкзак снова вдавил меня в землю.
Мы пошли.
После обеда тропа стала сложнее: камни, корни, мокрые участки. Я один раз поскользнулась, схватилась за ветку, чтобы удержаться.
— Осторожнее, — сказала Лера.
— Я стараюсь, — выдохнула я.
Егор даже не обернулся.
Потом я упала.
Нелепо, глупо: нога соскользнула с мокрого камня, я ударилась коленом, ладонь разодрала о щебень. Кровь выступила быстро, ярко, как отметка.
— Чёрт! Егор!
Он повернулся, посмотрел.
— Вставай.
— У меня колено… — я сглотнула. — Мне больно идти.
Славик хохотнул:
— Колено! В двадцать пять лет! Егор, тебе досталась неженка.
Егор усмехнулся и повторил за ним:
— Угу. Как безешка. А я думал — человек. В горы с тобой, конечно, не пойдешь… Высоцкого помнишь?
Я сжала зубы. Помнила я Высоцкого — его любил папа. Но он вроде как пел про другое.
Я встала. Колено ныло. Внутри поднималась волна — горячая, тяжёлая.
— Надо обработать.
— Потом, — отмахнулся Егор. — Мы должны успеть до темноты.
— Но мне правда больно. И кровь идёт.
Егор резко развернулся:
— Ты хочешь сорвать всем поход?
В этот момент я увидела его лицо очень ясно. Злое. Холодное. Чужое.
Я вдруг вспомнила другое лицо.
Лицо моего папы.
Как мы с ним ходили за грибами, когда мне было девять. Я тогда тоже устала. Ноги ныли, корзинка казалась тяжёлой, а папа остановился, присел рядом и сказал:
— Давай сделаем привал. Ты молодец, ты далеко прошла. Хочешь воды?
Он не смеялся. Он не проверял меня на прочность. Ему нравилось, что я рядом. Ему хотелось, чтобы мне было хорошо.
Папа учил меня, как искать грибы, как отличать сыроежку от поганки, как аккуратно срезать ножку, чтобы грибница жила дальше. Он разговаривал со мной, как с человеком, который важен.
Я тогда хныкала, а он говорил:
— Ничего. Иди ко мне, вот так, на ручки. Усталость — нормальная штука. Сейчас передохнём, и дальше будет легче.
Воспоминание было таким ярким, будто лес вокруг меня на секунду стал тем, как в детстве.
Я моргнула и снова увидела Егора.
— Я ничего не срываю. Я хочу, чтобы ты меня услышал.
— Я всё слышу, — сказал он зло. — Ты взрослая баба. Терпи.
Я услышала, как Лера тихо сказала:
— Егор, может, правда остановимся?
Он бросил на неё взгляд:
— И ты туда же? Безешка?
Лера замолчала.
И вот тогда я поняла: он не упрямый и не волевой. Он жестокий. Он выбирает это. Ему нравится, что я слабее в этой ситуации. Нравится унижать. Ему важнее «не сорвать поход», чем позаботиться обо мне. Даже не как о своей женщине — он не позаботился в том числе и как лидер похода об участнике, вот, в чем дело. Он будто одновременно упивался моей слабостью — и в то же время считал, что я его позорю ею.
Я снова попыталась идти. Колено болело все сильнее. На повороте я почувствовала, что нога подламывается.
— Егор, — голос задрожал. — Мне нужна помощь. Вернуться в посёлок. К врачу.
Егор посмотрел на часы.
— Ты серьёзно? Хочешь, чтобы мы из-за тебя все бросили? Хватит ныть. Иди как можешь. Дойдём — обработаешь.
Я стояла на тропе и смотрела на него. Глаза у меня щипало от слёз и от ярости.
— Я не дойду.
— Дойдёшь.
И пошёл дальше.
Я осталась на секунду одна. Потом пошла тоже. Потому что вокруг лес. Потому что я не знала, куда иначе.
* * *
Ночью я почти не спала. Колено распухло, ладонь пульсировала, по ноге тянуло болью, как струной.
Утром я поняла, что это больше не «терпимо». Это уже «плохо».
Лера подошла ко мне у ручья:
— Тебе надо к врачу, — сказала она тихо.
Я кивнула.
— Скажи ему, пожалуйста. Может, он послушает, если сразу двое скажут…
Лера пошла к Егору. Я слышала обрывки:
— …воспаление… так нельзя…
Егор отвечал громко:
— Она сама виновата! Я ей говорил подготовиться!
Я стояла и слушала, как он говорит обо мне, будто меня нет. Будто я испорченная вещь.
Подошла сама.
— Егор…
Он повернулся раздражённо:
— Ну?
— Я ухожу, — сказала я.
— Куда? — он усмехнулся. — В лес? К доктору на ёлке?
— В посёлок. Позвоню отцу, он заберет меня, найдет по геолокации. Как угодно. Я здесь не останусь.
— Она права, — подхватила Лера. — Я помогу ей добраться. Выйдем на место, где связь нормально ловит, и оттуда наберешь отца, поняла?
Егор фыркнул:
— Бабы, блин… Размазня. Лер, ну ты-то куда? Ну идите, раз такие слабые. Все испортила.
Эта фраза стала последней точкой.
— Нет. Это ты все испортил.
Он поднял брови:
— Ого. Слушай, ты реально решила устроить драму?
Я почувствовала, что внутри меня что-то щёлкнуло. Я говорила громко. Ярко. Не сдерживая.
— Драма?! Ты смеешься надо мной, когда мне плохо — это, по-твоему, норма? Это мужское поведение? Нет! Это не по-мужски, это даже не по-лидерски, а ты…
— Ты взрослая баба, — жестко припечатал Егор. — Я что, должен был тебя на руках носить?
Я посмотрела на него прямо.
— Да. Баба. С тобой я баба. А хочу быть любимой женщиной. И хочу рядом мужчину, который слышит меня. Которому важно, что со мной. Который не превращает мою боль в повод посмеяться.
Егор рассмеялся:
— Ой, началось. Принцесса-королевишна.
Я кивнула:
— Да. Я принцесса, а папа мой — король. Только вот ты — точно не принц.
Славик свистнул, Дима отвёл взгляд. Лера стояла тихо и смотрела на Егора с таким выражением, будто впервые увидела его по-настоящему.
Я повернулась к ней:
— Идем?
— Да. Идем.
* * *
В поселке мы с Лерой и моим папой оказались к вечеру. Я почти не чувствовала ногу. Держалась за руку отца — и на голом адреналине.
В медпункте врач посмотрел колено, посмотрел рану на ладони и сказал:
— Девушка, вам повезло, что вы дошли. Тут воспаление. Надо было сразу обработать — было бы сильно легче, а сейчас вам и антибиотики придется пить.
Я закрыла глаза. Хотелось смеяться и плакать одновременно.
Лера сидела рядом и молчала, потом тихо сказала:
— Прости. Я думала, он… другой.
— Я тоже, — сказала я.
В городе я написала Егору одно сообщение: «Мы расстаёмся. Вещи заберу на неделе. Не пиши мне».
Он ответил сразу: «Не истери. Встретимся, поговорим».
Я написала: «Никаких встреч. Ты все уже сказал», — и заблокировала его.
В теле было странное облегчение. Он даже не пытался понять. Он даже не пытался извиниться. Он просто показал себя.
Дома я сидела на кухне, пила чай и говорила с отцом. Он постоянно спрашивал, не болит ли у меня нога, и запрещал ходить даже по квартире. Мы слушали Высоцкого… Я счастливо улыбалась. Папа. Человек, который всегда был на моей стороне, когда я рядом. Учил меня, поддерживал, говорил со мной нормально. Человек, который показал мне, что значит любовь и сила, а не жестокость.
Я посмотрела на своё колено. Бинт белел как знак: «запомни».
Запомнила.
Автор: Анна Г.
---
Любочка
Любочка, полная красивая молодая женщина лет 30, сидела за столом и заботливо намазывала сливочное масло на свежевыпеченную булочку. Перед ней стоял до блеска начищенный заварочный чайник, маленькая чашечка с миниатюрной ложечкой поблёскивала на цветочном блюдечке. Ласковый солнечный лучик золотил белоснежную скатерть, на которой покоилась ее молочная рука с нежной розоватой кожей и лёгким пушком.
Рядом сидел её супруг, Олег Борисович Курочкин – худосочный сорокалетний мужчина с жидкими волосиками, тощей шеей и длинными конечностями. У него было вытянутое лицо с мелкими чертами – настолько мелкими, что порой казалось, будто его нос тонет в мятых усиках, а рот теряется где-то между ними и шершавым подбородком. Он был постоянно чем-то встревожен и обеспокоен, что портило его и без того жалкую внешность. Курочкин держал на железнодорожном вокзале киоск «Сладкая булочка», где сам торговал пирожками, тортиками, крендельками, блинчиками, ватрушками, сахарными язычками, пончиками, которые каждый день пекла Любочка. И хотя Курочкин не знал недостатка в покупателях и торговля шла бойко, он всё равно был недоволен и каждый вечер и утро жаловался жене то на народ, то на цены на продукты, то на налоги, то на шум поездов, то на усталость…
– Опять вчера дети галдели, – ворчал он, – а тётки прямо достали: подавай им кофе с ванилью! Но если она у меня закончилась, и осталось только капучино? Где я им достану ваниль, скажи, пожалуйста? Я и так один еле управляюсь, выбиваюсь из сил, стараюсь всем угодить – и что же? Люди всё равно критикуют, ругают, обижаются! Никто не ценит моих стараний, я ни разу не слышал ни одного доброго слова! Публика необразованная, грубая, всеядная… Я продаю восхитительные булочки, может, – самые лучшие в городе, но разве кто-нибудь в этом разбирается? Нет, им подавай эксклюзивные десерты и заграничные сладости! А ещё – первоклассный сервис! Как будто я не человек и не умею обслужить покупателя по всем правилам хорошего тона!
Любочка сокрушённо качала головой и сочувственно улыбалась; потом подавала Курочкину булочку со сливочным маслом. А когда Олег Борисович с жадностью её проглатывал, протягивала чашечку чая и чистую мягкую салфетку. Курочкин вытирал впалый рот и уходил в свой киоск, а Любочка ставила свежее тесто, и пекла, жарила, лепила, взбивала, замешивала… Вечером точь-в-точь повторялась утренняя сцена – с той лишь разницей, что вместо заварочного чайника на столе красовалась бутылка превосходного каберне, а сладкую булочку со сливочным маслом заменяло необыкновенно вкусное жаркое – фирменное блюдо Любочки, которое она готовила только для мужа.
Вопреки бесконечным жалобам Курочкина, его дело процветало. Выпечка Любочки шла нарасхват, многие жители городка специально приходили на вокзал только для того, чтобы купить её пончик, булочку, рулетик, блинчик, тортик… У Курочкина завелись лишние денежки, и он нанял бойкую торговку, тётю Дуню, которую ему нашла Любочка.
– Я же говорил, что терпение и труд всё перетрут, – самодовольно повторял он каждое утро, сидя перед заварным чайником и вытянув перед собой ноги (теперь он приходил в свой киоск только по вечерам: забирал дневную выручку, бранил тётю Дуню и разгонял последних покупателей). – Дисциплина, порядок и хладнокровный расчёт – вот три кита в моём деле. Я в совершенстве владею этими навыками работы, которые обеспечивают мне стабильный доход.
В ответ Любочка ласково ему улыбалась. Она розовела от счастья и расцветала не по дням, а по часам. Её булочки стали нежнее, тортики – слаще, блинчики – вкуснее, пончики – пышнее, рулетики – ароматнее… Через год Курочкин скопил маленький капитал и открыл в центре города кафе «Курочка». Бойкая тётя Дуня переквалифицировалась в официантку; Любочка теперь готовила сдобу не в тесной домашней кухоньке, а в просторной пекарной комнате, ей помогала Райка – расторопная студентка местного кулинарного колледжа, которую она сама отобрала из десятка претенденток; кроме того, Курочкин нанял уборщицу, бабу Нину, – хорошую любочкину приятельницу, согласившуюся по дружбе работать всего за 12 тысяч в месяц.