Шло время, а слухи — что перелётная птица: нет им преграды, нет удержу. Поползли по воде вожанской, по лесам да погостам вести: что не все шведы на дне морском упокоились, что одного, знатного, волной на берег вынесло, да люди местные от смерти отвели, выходили, пригрели. Достигли те слухи и чужеземцев — купцов ганзейских, шкиперов балтийских, что в Новгороде торг ведут. А от них — как по нитке, как по воде круги — до самой Швеции дотянулись.
И вот, ровно через год, когда Эйрик уж думал — быльём поросло, когда душа его к дому новому прикипела, — пришла беда. Им же, Эйриком, и рождённая.
Старший брат его, Олаф, тот самый, что с дядей Биргером в походе был, когда отца с матерью убивали, — не смирился. Не бывать тому, чтоб его младший брат, выживший в резне, взращённый им, закалённый в походах, — как щенок безродный, у дикарей на привязи жил. А тут ещё и время подоспело: папский престол призвал к крестовому походу на еретиков православных. Ливонский орден уж новгородский погост Копорье разрушил и закрепился на Водской Пятине.
Новгород — данник татарский, слаб, но богатства все еще под ногами лежат — приходи и бери. А вожанские земли — ключ к морю, к торговле, к богатству земли северной. Это их, братьев, шанс добыть много золото, нанять войско, отомстить однорукому дяде и вернуть себе имя и титул. Даже удачно так сложилось, что Эйрика выходили глупые вожане. Много теперь видит, много знает. Он поможет действовать метко, точечно, малыми силами. Нужно только согласие ордена и провожатый.
Собрал Олаф два десятка верных людей, летом пересёк море, в Копорье к рыцарям пришёл. Понравилась рыцарям затея шведская, дали провожатого — парня местного, Лексой звать. Глаза горят, на шведов как на богов смотрит. На фоне серой, тягостной жизни вожан, эти пришлые «купцы» казались ему существами иного мира — богатыми, уверенными, плечистыми. Он с детства слышал сказы о далёкой Швеции — стране городов каменных и кораблей крылатых. И зародилась в нём мысль изменничая.
— Найду я вам того, кого ищете, — сказал Лекса на ломаном языке. — А вы меня с собой возьмите. В новую жизнь.
Олаф усмехнулся холодно:
— Поживём — увидим. Найди сперва.
На снекке причалили шведы к вожанскому берегу чужому, разделился отряд. Половина осталась снекку охранять, половина с Олафом и провожатым отправились Эйрика искать. Груз взяли — ткани да серебро положили сверху, а вниз мечи и доспехи припрятали. С тем и двинулись.
Лекса выспрашивал, высматривал, слушал — и привёл.
Встретились братья на глухой вырубке лесной, куда Эйрик ходил за валежником. Увидев брата Олафа, Эйрик не обрадовался, а словно камень на сердце положил.
— Жив, — без привета бросил Олаф. — И даже, я вижу, на ногах. Мы-то думали, тебя черви морские доели. Везучий ты.
И пошла речь — о междоусобицах дома, о новых союзах. И про главное:
— Слушай сюда, брат. Война большая идет. Не сдюжить Новгороду. Весной — новый поход. Цель — не просто грабить, а забрать все. Закрепиться на веки вечные, отрезать Новгороду путь к морю. За ними — и Папа Римский, и вся сила католическая. Многие вожанские общины уже пришли к рыцарям на поклон. Новгород слаб. И мы оказались в нужное время в нужном месте. А ты… ты мне нужен. Ты землю эту знаешь, дикарей этих. Ты — можешь быть полезен. Вернём имя, титул, золото, дом.
Эйрик молчал долго. Смотрел на брата старшего — того, кто был ему образцом воина.
— У меня теперь другая присяга, Олаф. Не мечу, а кресту. Не захвату, а созиданию. Я здесь свой дом нашёл.
— Дом?! — Олаф расхохотался, и смех его был как скрежет железа. — Ты в грязи этих дикарей нашёл дом? Ты размяк, как баба после первых родов! Ты — сын Ингвальда Сильного! В тебе кровь конунгов!
— В этой крови — грех отца нашего, — тихо ответил Эйрик. — И я не могу нести его дальше. Здесь я научился не отнимать, а создавать. Не губить, а спасать.
— Философия! — презрительно плюнул Олаф. — Жалкая болтовня рабов. Слабые создают, сильные забирают. Ты выберешь сторону сильных. Или… ты узнаешь, что такое настоящая сила.
И в этот миг из-за деревьев выскочили двое младших детей Рюрри — с туеском, где лежали для Эйрика хлеб, молоко, яйца. Замешкались, испуганные чужими лицами. Воины Олафа схватили их мигом.
— Видишь? — холодно сказал Олаф. — Вот она, твоя «семья». Хрупкая, как эти яйца. Пойдешь со мной — они живы. Откажешься… наши ножи помогут тебе сделать правильный выбор.
Что-то древнее и яростное проснулось в Эйрике. Не думая, движимый чистой, животной защитой своего гнезда, он рванулся вперёд. Не на воинов — на брата. Опытная рука Эйрика, тысячу раз державшая меч, легла на рукоять ножа охотничьего, и остриё впилось в кожу под челюстью Олафа.
— Отпусти их. Сейчас. Или твоя кровь польётся первой, брат. В глазах Олафа мелькнуло не столько страх, сколько ледяное, бесконечное разочарование. Кивнул. Детей отпустили, и те, испуганные, умчались в лес.
Олаф отстранился, проводя рукой по шее, посмотрел на кровь.
— Ладно. Пусть будет так. У меня больше нет брата. Тот, кого я знал, погиб в море год назад. А здесь… здесь живёт жалкий выродок, отрёкшийся от своей крови. Твой выбор.
— Мой выбор, — твёрдо сказал Эйрик, опуская нож. — И я за него отвечу.
— Отвечай, — бросил Олаф, уже отворачиваясь. — Это уже ничего не изменит. Скоро на эту землю обрушится такая сталь, перед которой ваши топорики и рогатины — что щепки. Можешь рассказать «своим»: у них ещё есть шанс прийти в Копорье на поклон рыцарям. Это — милость.
Они ушли, растворившись в лесу. А Эйрик, с каменным лицом, пошёл к Рюрри. И рассказал всё. Все как было.
Той же ночью в избе старейшины Зосимы горел огонь. Выслушав Эйрика, мужи молчали. Не было криков, лишь тяжёлый вздох общины, почуявшей войну на пороге.
— Весть надо князю, — сказал старейшина Еремей. — Александру Ярославичу. Только его дружина сможет сокрушить эту змеиную затею.
— Но кто-то из наших уже с ними, — мрачно добавил Зосима. — Переветники. Лекса-то не сам по себе — отец его, Агей, ещё на прошлой седмице в Копорье на поклон к рыцарям ездил. Слышал я: не дождались они нас на поклон и посулили им земли наши, угодья рыбные, а самим — мыто с купцов собирать, когда свою власть поставят.
Старейшины загудели, зашевелились, как лес под ветром.
— Агей? Староста кургальский? — переспросил седой Еремей. — Да у него же роду — полселища! Неужто все за ним потянулись?
— Может и не все, — отрезал Зосима. — Но многие. Все молчание Новгорода слышат. Кого орден прикормил, кто добычей прельстился. А иные и вовсе решат: с сильными быть — животу целей.
— С сильными? — усмехнулся Еремей горько. — Да разве ж это сила, когда с мечом пришёл и чужаком сел? Они ж не жить с нами станут, а нами править. Веру свою латынскую поставят, дань втрое против новгородской, а ослушников — на колья.
— То-то и оно, — кивнул Зосима. — Агею, видать, очи золотом залепило. Думает: при рыцарях ярче заживёт. А невдомёк ему будто, что для рыцаря он — тот же смерд. Сегодня ты ему служишь, завтра он твою дочь в обоз берёт — и слова не скажи, потому что ты — не свой, ты — пёс цепной.
Эйрик слушал, переводил взгляд с одного на другого. Многое из того, что говорили старейшины, было ему понятно без перевода: не о Новгороде даже речь — о своём, о кровном. О земле, что кормит. О детях, что на этой земле расти будут. О праве самому решать, как жить, во что верить, кому кланяться.
— Так что ж мы князю пошлём? — спросил Зосима. — Сказать, что орден копит силу? Так он и сам знает.
— Мы пошлём ему правду, — твёрдо сказал Еремей. — Кто из вожан к рыцарям переметнулся. Где их стан, сколько людей, какими тропами к нам идут. Пусть знает. А ещё — пусть знает, что не все вожане с переветниками. Что есть ещё общины, которые за Новгород, за свою веру, за землю отцов. И если князь придёт — мы его людьми подкрепим, лесом, рыбой, проводниками. Своё добро отдадим, а чужую волю не примем.
— А ежели опоздает князь? — подал голос юноша, тот самый, которого Эйрик от лося на охоте спас.
Старейшины переглянулись. Тишина повисла тяжёлая, как намокшая рыбацкая сеть.
— Тогда сами встретим, — ответил Рюрри, и голос его был ровен, как гладь воды в безветрие. — Топоры у нас есть, рогатины — тоже. И земля своя под ногами. Чужакам на ней не хозяйничать.
— А Эйрик что скажет? — спросил Зосима, посмотрев на шведа.
Все глаза обратились на него. Эйрик стоял у двери, молчал, но в лице его не было ни страха, ни колебания.
— Мой выбор вы знаете, — сказал он негромко. — Я с вами. До конца.
— Ну, значит, так тому и быть, — подвёл черту Еремей. — Гонца в Новгород — с первым светом. А нам — готовиться. Зима нынче ранняя, по льду рыцарь не пойдёт, а весной… весной, даст Бог, и князь подоспеет. А мы здесь вместе останемся, на своем.
Мужи поднялись, засобирались. Кто-то хлопнул Эйрика по плечу, кто-то кивнул сухо, но без прежнего отчуждения. А Рюрри, оставшись с ним вдвоём, положил руку на плечо:
— Держись, парень. Тяжёлое время грядёт. Но тем земля и держится, что есть кому за неё стоять. И не важно, каким ветром тебя сюда принесло — важно, с кем ты остался. А ты остался с нами. Спасибо.
Эйрик только кивнул. Слова были лишними. В избе догорала лучина, и в красном углу мерцал оклад иконы — тот самый свет, к которому он ещё не смел подойти, но от которого уже не хотел отворачиваться.
Гонец помчался в Новгород. Князь Александр, получив весть, не суетился. Лицо его, молодое и мудрое не по годам, стало подобно кованой стали.
— Подождём, — сказал он. — Пусть враг покажет свою силу. Пусть обнажит гордыню. И… пусть достроит свою крепость. Чтобы нам было что жечь.
А в Водской пятине тем временем сгущались тучи. Эйрик, стоя на пороге избы Рюрри, смотрел на запад, откуда должен был прийти шторм. Он сделал свой выбор. Теперь ему предстояло с оружием в руках защищать тот мир, который дал ему вторую жизнь. И новый долг звал его — встать плечом к плечу с теми, кого он когда-то пришёл завоёвывать.
Продолжение следует…
Северин Сидров
февраль 2026 года