Кабинет психолога пах ромашковым чаем и чем-то ещё – может, лавандой. Запах спокойствия. Мягкий свет от торшера ложился на кремовые стены. Я сидела в глубоком кресле, держа в руках чашку. Чай остывал.
Татьяна сидела напротив. Она немного наклонилась вперёд, руки сложены перед собой. Мне нравилась её манера говорить – низкий голос, каждое слово отчётливое, без спешки.
– Вероника, давайте попробуем упражнение, – сказала она. – Простое, но важное.
Я кивнула. Мы работали уже месяц. Я доверяла ей.
– Опишите вашу маму тремя словами. Первое, что придёт в голову.
Я выдохнула. Легко. Об этом я могла говорить часами.
– Требовательная, – сказала я сразу. – Холодная. Правильная.
Татьяна кивнула. Записала что-то в блокнот. Почерк у неё был мелкий, аккуратный. Я видела, как ручка двигалась по бумаге.
Она подняла голову. Посмотрела на меня внимательно.
– А теперь опишите себя. Тоже тремя словами.
Я замерла. Не ожидала такого поворота. Задумалась. Посмотрела в окно. За стеклом моросил дождь. Капли стекали вниз, оставляя дорожки. Ноябрь в Москве всегда такой – серый, мокрый, бесконечный.
Я думала о себе. Кто я? Какая я?
И вдруг поняла, что знаю ответ. Он всплыл сам, без усилий.
– Требовательная, – сказала я медленно. Голос стал тише. – Холодная. Правильная.
Слова повисли в воздухе.
Я услышала их. Услышала эхо. И поняла.
Требовательная. Холодная. Правильная.
Три слова о маме.
Три слова о себе.
Они совпали. Полностью. Слово в слово.
Грудь сдавило. Воздух застрял в горле.
Я не могла дышать.
***
Мне тридцать восемь. Я менеджер по персоналу в крупной компании. Офис в бизнес-центре на Ленинградском проспекте. Двадцать этажей стекла и бетона. Я работаю на семнадцатом.
Живу одна. Однокомнатная квартира в спальном районе. Панельный дом. Девятый этаж. Окна выходят во двор. У меня всё по плану. Всё на своих местах. Посуда в шкафу стоит по размеру. Книги на полках – по цвету корешков. Обувь в прихожей – парами, носами к стене.
Порядок успокаивает. Хаос пугает.
К психологу я пришла месяц назад. Точнее, шесть недель. Это было в сентябре, после дня рождения. Мне исполнилось тридцать восемь. Я сидела одна в кафе. Заказала пирожное. Официантка принесла его с одной свечой.
Я загадала желание. Задула свечу. Съела пирожное. Расплатилась. Вышла на улицу.
И вдруг поняла – внутри пустота.
Снаружи всё правильно. Работа стабильная. Зарплата хорошая. Карьера движется вверх. Квартира чистая. Порядок везде.
А внутри – ничего.
Ни радости, ни грусти. Ни тепла, ни холода. Пустота.
На следующий день я позвонила в психологический центр. Записалась к Татьяне Левченко. Она была свободна через неделю.
Мы начали встречаться раз в неделю. По четвергам, в шесть вечера. Я приходила после работы. Садилась в глубокое кресло. Пила остывший ромашковый чай. Говорила о работе, о матери, о пустоте внутри.
Татьяна слушала. Задавала вопросы. Не давала советов. Просто помогала увидеть.
И вот сегодня – упражнение со словами.
Татьяна сидела напротив. Она смотрела на меня внимательно. Лицо спокойное. Но я видела – она ждёт. Ждёт, что я скажу.
– Вероника, – сказала она тихо. – Вы слышали, что сейчас произошло?
Я кивнула. Горло сдавило. Слова не шли.
– Слова совпали, – выдавила я наконец.
– Да. Они совпали полностью.
Пауза растянулась. Тиканье часов на стене стало громче. Я смотрела на свои руки. Они лежали на коленях. Пальцы сжались в кулаки. Непроизвольно. Как всегда, когда я напряжена. Костяшки побелели.
– Я не хочу быть такой, как она, – сказала я. Голос дрогнул. – Не хочу. Всю жизнь обещала себе – никогда не стану такой. Никогда.
– А вы стали?
Я молчала. Ответ был очевиден.
– Расскажите о ней, – попросила Татьяна мягко. – О вашей маме. Как это было?
***
Мама. Ольга Кравцова. Ей за шестьдесят. Бывшая бухгалтер. Сейчас на пенсии. Живёт в той же квартире, где я выросла. Двухкомнатная хрущёвка на Щёлковской. Пятый этаж без лифта.
Она всегда знала, как правильно. Всегда. На любой вопрос у неё был один ответ.
Так правильно.
Я помню себя лет в пять. Может, шесть. Точно не знаю. Мы стоим на кухне. Маленькая кухня. Метров шесть. Стол у окна. Газовая плита с двумя конфорками.
Я пытаюсь помочь – накрываю на стол к ужину. Папа придёт с работы через полчаса. Мама готовит борщ. Я ставлю тарелки на стол.
– Не так, – говорит мама.
Голос ровный. Без эмоций. Без крика. Просто констатация факта.
Я замираю. Смотрю на тарелки. Что не так?
– Вилка слева, – поясняет мама. – Нож справа. Ложка рядом с ножом. Переделай.
Я перекладываю приборы. Руки маленькие. Вилка тяжёлая. Я стараюсь.
– Салфетки не туда положила, – продолжает мама. – Здесь они мешают. Убери их левее.
Я перекладываю салфетки. Смотрю на маму. Жду одобрения.
– Стакан криво стоит. Видишь? Ручка должна быть справа.
Я поворачиваю стакан. Руки дрожат. Страх подкрадывается тихо. Что ещё не так? Что ещё я сделала неправильно?
Мама подходит. Смотрит на стол. Глаза прищурены, как будто она оценивает экзаменационную работу. Всегда этот взгляд. Я знаю его наизусть.
Молчание длится вечность.
– Так правильно, – говорит она наконец.
Я выдыхаю. Значит, можно идти. Я ухожу в комнату. Сажусь на пол. Играю с куклой.
Но радости нет. Есть только облегчение. Я всё сделала правильно. На этот раз.
***
Другое воспоминание. Мне девять. Третий класс. Я принесла из школы четвёрку по математике.
Контрольная была трудная. Шесть задач. Я решила пять правильно. Одна не получилась. Учительница сказала, что это хороший результат. Половина класса получили тройки. Несколько человек – двойки. У меня четвёрка. Я шла домой довольная.
Думала, мама обрадуется.
Я захожу в квартиру. Мама на кухне. Режет овощи для салата. Нож стучит по доске ровно. Механически.
– Мам, смотри! – Я протягиваю дневник. – Контрольная по математике!
Мама вытирает руки о полотенце. Берёт дневник. Смотрит.
– Четвёрка? – Голос ровный. Без интонации.
– Да! Контрольная была очень трудная. Многие получили тройки.
– Где ошибка?
Радость гаснет. Как свеча на сквозняке.
– Я неправильно решила задачу номер пять, – говорю я тише.
– Почему?
– Не поняла условие сразу.
– Надо было подумать лучше. – Мама закрывает дневник. Кладёт его на стол. – Внимательнее читать. Тогда поняла бы.
Я молчу. Комок в горле мешает дышать. Слёзы подступают. Я сдерживаю их.
– В следующий раз будь внимательнее, – говорит мама. Поворачивается к плите. – Иначе в институт не поступишь. С четвёрками туда не берут.
Мне девять лет. До поступления в институт ещё восемь лет. Но я уже боюсь. Боюсь не поступить. Боюсь разочаровать маму. Боюсь быть неправильной.
Я беру дневник. Ухожу в комнату. Сажусь за стол. Открываю учебник. Решаю ту задачу снова. Раз. Два. Три. Пока не получается правильно.
Мама не приходит. Не спрашивает, как я. Не хвалит за старание.
Она на кухне. Режет овощи. Нож стучит по доске.
А я сижу в комнате. И понимаю – четвёрки недостаточно. Никогда не будет достаточно.
***
Ещё одно. Мне пятнадцать лет. Десятый класс. Весна. Март, кажется. Или апрель.
Первая любовь. Саша Петров из параллельного класса. Высокий. Светлые волосы. Улыбка добрая. Он пригласил меня в кино. Мы смотрели комедию. Смеялись. Потом гуляли по набережной. Он держал мою руку.
Я пришла домой счастливая. Летала. Хотелось танцевать. Петь. Рассказать всему миру.
Мама сидела на кухне. Читала газету. Я вошла. Улыбалась до ушей.
– Мам, я была в кино!
– С кем? – Мама не подняла глаз от газеты.
– С мальчиком из школы. Саша его зовут.
Мама отложила газету. Посмотрела на меня. Взгляд прищуренный. Оценивающий.
– Фамилия?
– Петров.
– Из какого класса?
– Из десятого «Б».
– Чем занимаются его родители?
Я растерялась. Мы гуляли три часа. Говорили о музыке, о фильмах, о книгах. Но о родителях его я не спрашивала.
– Не знаю, – призналась я.
– Узнай. – Мама вернулась к газете. – Нужно понимать, с кем общаешься. Семья важна.
– Но мам...
– Без разговоров. Узнай и расскажешь.
Счастье ушло. Лопнуло, как мыльный пузырь. Осталась тревога. Холодная, липкая. Мама права? Я должна была спросить? Может, я неправильно себя вела?
На следующий день в школе я подошла к Саше. Неловко спросила о родителях. Он удивился. Рассказал. Папа – инженер. Мама – учительница.
Я пришла домой. Передала информацию маме.
– Хорошо, – сказала она. – Можешь с ним общаться.
Разрешение получено. Но радости нет.
Мама всегда знала, как правильно. И я всегда чувствовала себя неправильной рядом с ней. Недостаточно умной. Недостаточно внимательной. Недостаточно хорошей.
Какой бы я ни была – всегда было мало.
***
Татьяна слушала. Молчала. Давала мне время. Пространство для слов.
– Вы злитесь на неё? – спросила она наконец.
Я подумала. Размотала клубок чувств внутри.
– Раньше злилась, – призналась я. – Лет до двадцати пяти. Винила её во всём. Думала – вот вырасту, уеду, буду жить по-другому. Но потом... Просто приняла. Она такая. Ничего не изменишь. Бесполезно злиться.
– А на себя?
Я посмотрела на психолога. Не поняла вопрос.
– За что?
– За то, что стали такой же.
Воздух в кабинете стал тяжёлым. Плотным. Я не ответила сразу. Не могла.
Татьяна ждала. Терпеливо. Не торопила.
– Я не такая, – сказала я тихо. – Я не хочу быть такой.
– Но слова совпали.
– Это... – Я замолчала. Аргументов не было. Слова действительно совпали. Требовательная. Холодная. Правильная.
– Понаблюдайте за собой, – предложила Татьяна мягко. – На работе. В общении. Посмотрите, как вы ведёте себя с другими. Увидьте себя со стороны.
Я кивнула. Встала. Час закончился.
Вышла из кабинета. Ехала домой в метро. Люди вокруг. Шум. Голоса. Объявления станций.
А я думала об одном.
Слова совпали.
Неужели я правда стала такой? Как мама?
***
На следующий день я пришла на работу в обычное время. Половина девятого. Бизнес-центр на Ленинградском. Вахтёр кивнул. Лифт поднял на семнадцатый этаж.
Офис открытого типа. Тридцать столов. Белые перегородки. Большие окна во всю стену. Вид на город. Серое небо. Серые дома. Ноябрь не отпускал.
Я прошла к своему месту. Угловой стол. Компьютер. Стопка документов. Кофе в термокружке. Всё как обычно.
Включила компьютер. Проверила почту. Сорок три письма за ночь. Половина – спам. Остальные – рабочие вопросы.
Отвечала механически. Быстро. Чётко. Без лишних слов.
В десять в кабинет вошла Марина Соколова. Одна из моих подчинённых. Ей тридцать пять. Работает в компании три года. Старательная. Исполнительная. Но нервная. Часто волнуется.
– Вероника Сергеевна, доброе утро, – сказала она. Голос тихий. Улыбка быстрая, неуверенная.
– Доброе утро, – ответила я, не отрываясь от монитора.
– Вот табели за октябрь. – Марина протянула мне папку. Пальцы теребили край блузки. Привычный жест. Я знала – когда она нервничает, она всегда так делает.
Я взяла папку. Открыла. Пробежала глазами первую страницу. Вторую. Третью.
Остановилась на четвёртой.
– Здесь ошибка, – сказала я.
Марина вздрогнула. Еле заметно. Но я видела.
– Где? – спросила она. Голос стал ещё тише.
– Табель Иванова. – Я ткнула пальцем в строку. – Неправильно посчитаны рабочие дни. Здесь двадцать один день. А должно быть двадцать два. Первое октября был понедельник, он работал.
– Я проверяла три раза... – начала Марина.
– Недостаточно внимательно, – перебила я.
Я посмотрела на неё. Мои плечи отведены назад. Спина прямая. Голос ровный. Без крика. Без эмоций. Просто констатация факта.
Как у мамы.
Но я этого ещё не понимала. Не видела.
– Переделайте, – сказала я. – И в следующий раз будьте внимательнее. Это базовые вещи. Вы должны их знать.
Марина взяла папку. Пальцы сжались сильнее на ткани блузки. Я видела, как побелели костяшки.
– Я исправлю, – сказала она. – Простите. Больше не повторится.
– Хорошо. Жду исправленный вариант через час.
Марина кивнула. Развернулась. Пошла к своему столу.
Я смотрела ей вслед.
И вдруг увидела.
Марина шла медленно. Плечи опущены. Спина сгорблена. Движения неуверенные. Она села за стол. Открыла папку. Руки дрожали.
Она боялась. Боялась меня. Боялась ошибиться. Боялась разочаровать. Боялась сделать неправильно.
Я видела этот страх.
Я знала его.
Я жила с ним двадцать лет.
Марина смотрела на меня так же, как я смотрела на маму в детстве. Со страхом. С желанием угодить. С надеждой, что на этот раз всё будет правильно.
И вдруг я услышала свой голос. Только что. Минуту назад.
«Недостаточно внимательно». «В следующий раз будьте внимательнее». «Это базовые вещи».
Слова мамы. Из моего рта.
Внутри что-то сжалось. Сильно. Больно.
Я отвернулась. Уставилась в монитор. Буквы плыли перед глазами.
Что я делаю? Боже, что я делаю?
***
Вечером я вернулась домой поздно. Половина восьмого. Темно уже. Ноябрьские сумерки приходят рано.
Я открыла дверь. Вошла в квартиру. Сбросила туфли. Поставила их аккуратно. Носами к стене. Рядом с остальными парами.
Повесила пальто на вешалку. Прошла в комнату.
И остановилась.
Зеркало висело напротив двери. Большое. В простой деревянной раме. Я купила его год назад. Нравилось смотреть на себя утром перед выходом. Проверять – всё ли на месте.
Сейчас я стояла и смотрела.
Женщина в зеркале смотрела в ответ.
Тридцать восемь лет. Тёмные волосы собраны в хвост. Строгая блузка. Юбка-карандаш. Плечи отведены назад. Спина прямая даже после рабочего дня. Даже в усталости.
Губы сжаты в тонкую линию.
Глаза прищурены. Немного. Словно я оцениваю что-то. Всегда оцениваю.
Я смотрела на женщину в зеркале.
И видела маму.
Её взгляд. Прищуренный. Оценивающий.
Её позу. Прямую. Негнущуюся.
Её губы. Сжатые. Уголки опущены вниз.
Её холодность.
Я подошла ближе. Коснулась зеркала ладонью. Холодное стекло.
Когда это случилось? Когда я стала ею?
В двадцать лет? В двадцать пять? В тридцать?
Или это было всегда? С самого начала?
Может, я просто не видела. Не хотела видеть.
Легче критиковать маму. Легче злиться на неё. Легче говорить – я никогда не стану такой.
А потом просто стать. Незаметно. Постепенно.
Я отошла от зеркала. Села на диван. Закрыла лицо ладонями.
Тишина в квартире звенела.
Я одна. Всегда одна. Нет мужа. Нет детей. Нет друзей, которые звонят по вечерам.
Есть порядок. Чистота. Правильность.
И пустота.
Как у мамы. Точно как у мамы.
Она тоже одна. Папа ушёл, когда мне было двадцать. Не выдержал холода. Нашёл тепло в другом месте.
Мама осталась одна. В квартире на Щёлковской. Среди порядка и правильности.
И вот теперь я. В квартире в спальном районе. Среди порядка и правильности.
Одна.
Руки сжались в кулаки. Я разжала их с усилием. Пальцы болели.
Сколько лет я так живу? Сжав кулаки. В напряжении. В контроле.
Сколько ещё буду?
***
Через два дня, в четверг, я снова пришла к Татьяне. Наша обычная встреча. Шесть вечера.
Я села в кресло. Взяла чашку с чаем. Он был горячий. Обжигал губы. Я дула на него, остужала.
– Я увидела, – сказала я сразу, без предисловий. – Увидела себя.
Татьяна наклонилась вперёд. Руки сложены перед собой. Лицо внимательное.
– Расскажите.
Я рассказала про Марину. Про табель с ошибкой. Про свои слова – недостаточно внимательно, в следующий раз будьте внимательнее. Про её страх.
– Она смотрела на меня так же, как я смотрела на маму, – сказала я. Голос дрогнул. – Со страхом. С надеждой угодить. С готовностью исправиться, лишь бы я не злилась.
– И что вы почувствовали?
– Стыд. – Я опустила глаза. – Мне было стыдно. Я делаю с ней то же самое, что мама делала со мной. Требую. Критикую. Контролирую. Не даю права на ошибку.
– Вы это осознали. Это важный шаг, Вероника.
– Но зачем? – Я посмотрела на психолога. Слёзы жгли глаза. Я сдерживала их. – Зачем я так делаю, если знаю, как это больно? Я же помню. Помню, как мне было плохо. Как я боялась маму. Как хотела хоть раз услышать – молодец, ты справилась, я горжусь тобой.
– Но не слышали?
– Никогда. Ни разу. Всегда было – хорошо, но можно было лучше. Или – правильно, но в следующий раз будь внимательнее. Всегда не до конца. Никогда не хватало.
Татьяна молчала. Давала мне время выговориться.
– И вот теперь я, – продолжила я тише. – Говорю те же слова. Марине. Другим сотрудникам. Я вижу их страх. И продолжаю. Почему?
– Потому что мы повторяем то, что видели, – сказала Татьяна мягко. – Даже если это причиняло нам боль. Это единственная модель поведения, которую мы знаем. Ваша мама показала вам, как нужно относиться к другим. Строго. Требовательно. Без права на ошибку. И вы впитали это. Потому что другого примера не было.
Я кивнула. Слёзы всё-таки потекли. Я вытерла их рукой.
– Я могу измениться? – спросила я. – Или уже поздно?
– Можете. Вы уже начали. Вы увидели паттерн. Это первый шаг.
– А второй?
– Понять, откуда он пришёл. Не только от вашей мамы. Возможно, она тоже получила это от кого-то. От своей матери. От своих родителей.
Я задумалась.
– Бабушка, – сказала я медленно. – Мамина мама. Она была строгой?
– Вы помните её?
– Плохо. Она умерла, когда мне было семь. Но помню – всегда недовольная. Всегда что-то не так. И мама боялась её. Я это видела. Когда бабушка приезжала, мама становилась другой. Напряжённой. Суетливой. Старалась всё сделать правильно.
– Значит, ваша мама тоже жила в страхе, – сказала Татьяна тихо. – Так же, как вы. Так же, как теперь Марина.
Я вздохнула. Глубоко.
– Цепь, – сказала я. – Это цепь. От бабушки к маме. От мамы ко мне. И дальше...
– Дальше к тем, кого вы контролируете.
– Можно её разорвать?
– Можно. Но сначала нужно поговорить с вашей мамой.
***
Я думала несколько дней. Набирала мамин номер и сбрасывала. Боялась.
О чём говорить? Как начать? Что спросить?
Наконец, в воскресенье утром, я набрала номер и не сбросила.
Гудки. Один. Два. Три.
– Алло? – Мамин голос. Такой знакомый. Ровный. Чуть настороженный.
– Мам, это я.
– Вероника? Что-то случилось?
Всегда так. Если я звоню – значит, что-то случилось. Просто так мы не разговариваем.
– Нет, – сказала я. – Ничего не случилось. Просто... можно к тебе приехать?
Пауза. Долгая. Я слышала, как мама дышит. Удивлена? Встревожена?
– Сегодня? – спросила она.
– Да. Если можно.
– Приезжай.
Я поехала через час. Метро до Щёлковской. Потом пешком. Знакомый путь. Десять минут по улице. Пятиэтажка. Подъезд номер три. Пятый этаж.
Я поднималась по лестнице. Ступеньки скрипели. Пахло борщом. Как в детстве. Ничего не изменилось.
Мама открыла дверь сразу. Ждала.
Она постарела. Я видела это каждый раз, когда приезжала. Волосы совсем седые. Морщины глубже. Спина чуть сгорблена.
Но взгляд тот же. Прищуренный. Оценивающий.
– Заходи, – сказала она.
Я вошла. Сняла ботинки. Поставила их аккуратно. Носами к стене. Привычка с детства.
Мы прошли на кухню. Та же кухня. Шесть метров. Стол у окна. Плита. Шкафы.
– Чаю? – спросила мама.
– Да, пожалуйста.
Мама поставила чайник. Достала чашки. Такие же, как двадцать лет назад. Тонкий фарфор. Синий цветочный узор.
Мы сели за стол. Мама налила чай. Придвинула мне сахарницу. Я взяла два кусочка. Размешала.
Молчание.
Я не знала, как начать.
– О чём хотела поговорить? – спросила мама наконец.
Я обхватила чашку руками. Горячая. Обжигала ладони. Я не отпускала.
– Расскажи о бабушке, – сказала я. – О своём детстве. О том, как тебя воспитывали.
Мама удивилась. Брови поднялись. Чашка застыла на полпути к губам.
– Зачем? – спросила она. – Зачем тебе это сейчас?
– Хочу понять кое-что. – Я посмотрела ей в глаза. – Про тебя. Про себя. Пожалуйста.
Мама помолчала. Отпила чай. Поставила чашку на блюдце. Тихий звон.
– Бабушка была строгой, – сказала она медленно. – Очень строгой. Я боялась её больше, чем кого-либо.
– Ты боялась её? – переспросила я, хотя и так знала ответ.
Мама кивнула.
– Всегда. Каждый день. Боялась сделать что-то не так. Сказать не то. Посмотреть не туда.
– Она била тебя?
– Нет. Хуже. – Мама посмотрела в окно. За стеклом шёл снег. Первый в этом году. – Она молчала. Смотрела на меня так, будто я... будто я разочарование. Самое большое разочарование в её жизни.
Голос мамы дрогнул. Я услышала это. Впервые за тридцать восемь лет.
– Я старалась, – продолжала мама тише. – Училась только на пятёрки. Помогала по дому. Делала всё, что она просила. И даже больше. Я думала – может, однажды она скажет: молодец. Или: я горжусь тобой. Или хотя бы улыбнётся.
– Но она не говорила?
– Никогда. Всегда находилось, что исправить. Что сделать лучше. Я получала пятёрку – она говорила: а почему не золотая медаль по итогам года? Я убирала дом – она находила пыль в углах. Я готовила ужин – он был недостаточно вкусным.
Слёзы блеснули в маминых глазах. Она вытерла их быстро. Резко.
– Прости, – сказала она. – Глупости. Давно всё это было.
– Не глупости, – сказала я тихо. – Мам, ты делала со мной то же самое.
Мама замерла. Рука с платком застыла в воздухе.
– Что?
– То же самое. Что бабушка с тобой. Ты делала со мной.
– Нет, – сказала мама быстро. – Нет, я же не... Я хотела, чтобы ты росла правильно. Чтобы у тебя всё получалось. Чтобы не было ошибок...
Она замолчала. Посмотрела на меня. Долго. Внимательно.
– Я делала? – спросила она тихо. – Правда?
Я кивнула.
– Правда. Я боялась тебя так же, как ты боялась бабушку. Я старалась быть правильной. Всегда. Но никогда не была достаточно хорошей. Четвёрка – мало. Пятёрка – хорошо, но можно лучше. Я помогала – ты говорила, что не так. Я выбирала – ты корректировала.
– Господи, – выдохнула мама. – Я не знала. Не понимала. Я же хотела как лучше...
– Я знаю. Бабушка тоже хотела как лучше. И вот теперь...
Я замолчала. Мама ждала.
– Теперь я, – договорила я. – Я делаю то же самое. С людьми на работе. С подчинёнными. Я такая же, как ты. Как бабушка. Требовательная. Холодная. Правильная.
Мама опустила голову. Руки сжались на столе.
– Прости, – сказала она. Голос дрогнул совсем. – Прости меня, Вероника. Я не хотела. Не знала, что так получится.
Это были первые слова. Первое искреннее «прости» за всю мою жизнь.
Я встала. Обошла стол. Обняла маму.
Она заплакала. Тихо. Безз звука. Плечи тряслись.
Я гладила её по спине. И тоже плакала.
– Я тоже прошу прощения, – сказала я. – За все годы злости. За обиду. За то, что винила тебя во всём.
Мы сидели так долго. Обнимались. Плакали. Отпускали.
Потом мама отстранилась. Вытерла глаза. Посмотрела на меня.
– Ты можешь это изменить, – сказала она. – Ты можешь быть другой. Не такой, как я. Не такой, как бабушка.
– Как?
– Увидеть. Понять. И сделать по-другому. – Мама взяла мою руку. Сжала. – Ты сильнее меня. Ты сможешь.
Я не знала, сильнее ли я. Но я знала другое.
Цепь можно разорвать.
Я могу это сделать.
***
В понедельник я пришла на работу рано. Половина восьмого. Офис пустой. Тишина. Только охранник внизу кивнул мне.
Я поднялась на семнадцатый этаж. Включила свет. Прошла к своему столу. Села.
Марины ещё не было. Она приходит ровно в девять. Всегда вовремя. Никогда не опаздывает.
Я сидела и думала. Репетировала слова. Как начать разговор? Что сказать? Как объяснить?
Извини за то, что была такой стервой? Нет, звучит глупо.
Прости, я не хотела тебя обидеть? Но я хотела. Хотела, чтобы всё было правильно.
Я была неправа? Да. Но как это сказать?
В девять ноль пять дверь офиса открылась. Вошла Марина. Увидела меня. Улыбка появилась на её лице. И сразу исчезла. Быстрая. Неуверенная.
– Доброе утро, Вероника Сергеевна.
– Доброе утро, Марина. – Я выдохнула. – Подойдите, пожалуйста.
Она подошла. Движения скованные. Пальцы уже теребили край блузки. Я видела, как она нервничает.
– Садитесь, – сказала я.
Она села на край стула. Спина прямая. Руки на коленях. Готова выслушать замечание.
Я посмотрела на неё. И вдруг увидела себя. Двадцать лет назад. Двадцать пять. Тридцать. Сидящую перед мамой. В ожидании критики.
Я разжала пальцы. Руки лежали на столе спокойно. Ладони вниз. Впервые за долгое время.
– Я хочу извиниться, – сказала я.
Марина моргнула. Не поняла.
– За прошлую неделю, – продолжила я. – За табель. Я была слишком резкой. Да, там была ошибка. Но это не повод говорить так, как я говорила.
– Но вы были правы, – сказала Марина тихо. – Я действительно ошиблась.
– Все ошибаются. Это нормально. Это не делает тебя плохим специалистом.
Марина смотрела на меня широко открытыми глазами. Не верила. Я видела это недоверие. Слишком долго я учила её бояться.
– Ты хороший специалист, Марина, – сказала я медленно. Чётко. Чтобы она услышала каждое слово. – Ты внимательная. Ответственная. Исполнительная. Я ценю твою работу. Правда.
– Спасибо, – выдохнула Марина. Голос дрогнул.
– Если у тебя будут вопросы – спрашивай. Я помогу. Мы вместе разберёмся. Я не буду кричать. Не буду критиковать. Обещаю.
– Хорошо, – сказала Марина. – Спасибо, Вероника Сергеевна.
Она встала. Пошла к своему столу. Плечи расправлены. Шаги уверенные. Она села за компьютер. Включила его. Посмотрела на меня. Улыбнулась. По-настоящему. Улыбка осталась на лице.
Я смотрела ей вслед. И чувствовала – что-то изменилось.
Внутри стало теплее. Легче. Как будто груз упал с плеч.
Это только начало. Я знала это. Паттерн сидит глубоко. Я буду срываться. Буду возвращаться к старому. Буду контролировать и требовать.
Но теперь я вижу это. А значит, могу остановить. Могу выбрать по-другому.
Цепь не разорвётся за день. Но трещина уже появилась.
***
Вечером того же дня я позвонила Татьяне. Не ждала четверга. Нужно было поделиться. Сейчас.
– Я сделала это, – сказала я. Голос дрогнул от волнения. – Извинилась перед Мариной. Сказала по-другому. Не так, как обычно.
– Как вы себя чувствуете? – спросила Татьяна.
Я подумала. Искала слова.
– Страшно, – призналась я. – Непривычно. Словно я иду без опоры. Раньше контроль был опорой. Строгость. Требовательность. Я знала, что делать. Как себя вести. А теперь...
– А теперь вы учитесь заново, – сказала Татьяна мягко. – Учитесь быть другой.
– Но это правильно. – Я услышала своё слово и усмехнулась. – Опять это слово. Правильно. Но на этот раз правда правильно. По-настоящему.
– Вы молодец, Вероника.
Слёзы подступили. Я не плакала. Просто слёзы были. Облегчения. Радости. Освобождения.
– Это надолго? – спросила я. – Я смогу так всегда? Или сорвусь?
– Вы будете срываться, – сказала Татьяна честно. – Паттерн сидит глубоко. Он формировался тридцать восемь лет. Его нельзя стереть за неделю. Вы будете возвращаться к старому. Будете контролировать. Требовать. Критиковать. Это нормально.
– Тогда какой смысл?
– Смысл в том, что теперь вы это видите. Вы знаете, когда срываетесь. Можете остановиться. Выбрать по-другому. Не каждый раз. Не сразу. Но постепенно. С каждым разом всё чаще.
Я кивнула сама себе.
– Спасибо, – сказала я. – За всё. За упражнение. За вопросы. За то, что помогли увидеть.
– До встречи в четверг, – сказала Татьяна.
Я попрощалась. Положила трубку.
***
Я встала от стола. Подошла к окну. За стеклом шёл дождь. Ноябрь в Москве всё такой же – серый, мокрый, бесконечный.
Но внутри что-то изменилось.
Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Нечёткое. Размытое. Но я видела себя.
Плечи опущены. Не отведены назад, как обычно. Расслаблены.
Руки лежат вдоль тела. Пальцы не сжаты. Кулаков нет.
Я разжала их. Наконец-то. Отпустила контроль. Позволила себе быть несовершенной.
Впервые за долгое время я могла дышать. По-настоящему дышать. Глубоко. Свободно.
Требовательная. Холодная. Правильная.
Я была такой. Как мама. Как бабушка.
Цепь тянулась через поколения. Строгая бабушка. Боящаяся мама. Контролирующая я.
Но теперь я это вижу.
Психолог попросила описать маму тремя словами. Потом попросила описать себя.
Слова совпали.
И это был шок. Удар. Ледяная вода, вылитая на голову.
Но это был подарок. Возможность увидеть. Понять. Выбрать иначе.
Я не изменюсь за день. Не стану тёплой и мягкой к утру. Буду срываться. Буду контролировать. Буду требовать.
Но теперь я знаю. Теперь я вижу.
И значит, могу остановить. Могу выбрать по-другому. Разжать кулаки. Отпустить хватку. Позволить себе ошибаться.
Позволить другим быть несовершенными.
Цепь можно разорвать. Не сразу. Не легко. Но можно.
Я начала.
Я разожму кулаки. Я отпущу контроль. Я позволю себе быть человеком.
Это будет трудно. Долго. Больно.
Но я не одна. Со мной Татьяна. Со мной мама, которая впервые сказала «прости». Со мной Марина, которая увидела изменение.
Я выдохнула. Глубоко. До конца. До самого дна лёгких.
И почувствовала – я снова могу дышать.
Впервые за тридцать восемь лет – я могу просто дышать.