Я смотрела на его пальто в прихожей. Висело, как ни в чем не бывало, добротное, темно-синее, с капельками вечернего дождя на плечах. Такое же спокойное и респектабельное, каким он всегда хотел казаться. В кармане этого пальто, я знала, лежит помятая визитка стоматологической клиники и, возможно, чек с заправки. А, может быть, и еще что-то. Что-то, чего мне знать не полагалось.
Пять лет назад это пальто купили мы. Вернее, я купила. В рассрочку, когда поняла, что его старое совсем прохудилось, а он сам, занятый «важными переговорами» с друзьями в баре, никак не мог дойти до магазина. Я тогда еще шутила: «Ты у меня главный добытчик, тебе и карточка нужна представительная». Он улыбнулся той своей снисходительной улыбкой, чмокнул меня в макушку и ушел «добывать», хлопнув дверью.
Сейчас час ночи. Дети спят. Катя, старшая, накрутила себе на бигуди пряди и спит теперь, наверное, как сурок, раскинув руки. А Пашка, мелкий, опять раскрылся, и я уже дважды за вечер поправляла на нем одеяло. Ужин давно остыл в кастрюле: плов, который он любит. Хотя, если честно, я уже и не помню, что именно он любит. Я привыкла готовить то, что едят дети, а он перекусывал где-то там, в своей параллельной реальности.
Я не сразу поняла, что живу одна, хотя в паспорте у нас стоял штамп, а в трехкомнатной квартире висели его вещи. Осознание приходит не вдруг, оно подкрадывается, как тать в ночи, с мелочей.
В тот вечер, когда я поняла всё окончательно, я возвращалась с работы. У меня их было две: одна — официальная, в банке, где я сидела с табличками и кредитными договорами до шести, а вторая — начиналась дома. Дома меня ждал завод по производству быта. Нужно было забрать Катю с английского, забежать в аптеку за микстурой Пашке (он опять кашлял), купить хлеба и молока, проверить уроки, погладить форму, закинуть стирку, выслушать мамины жалобы по телефону на давление и попутно разруливать вопрос с ремонтом стиральной машины, которая решила устроить потоп ровно в тот момент, когда я разговаривала с начальником.
Я тащила эту лямку. Я тащила её так долго, что перестала чувствовать плечи. Просто шла вперед, переставляя ноги, потому что сзади, в этом нагруженном возке, сидели мои дети, моя мама, наша квартира и наши с ним иллюзии.
Я вошла в подъезд, груженая пакетами, и увидела свет в окнах. Он был дома. Редкая удача. У меня даже мелькнула глупая, почти забытая мысль: «Вот сейчас поднимусь, а там уют, он поможет разобрать сумки, нальет мне чаю». Я отперла дверь, гремя ключами, втащила пакеты в коридор и замерла.
Из комнаты доносился смех. Женский смех. Звонкий, визгливый, с придыханием. И его голос, который я не слышала уже, наверное, год: игривый, с хрипотцой, тот самый, каким он говорил со мной когда-то, в начале.
Он сидел на нашем диване, в моих носках (я ему их купила), пил мое вино (я брала его в «Пятерочке» по акции, про запас) и смотрел в глаза какой-то девице. Девица была яркая, пахло от нее приторными духами, перебивающими запах моей мастики для пола. На ней была короткая юбка, и она сидела, положив ногу на ногу, покачивая остроносым каблуком. Эти каблуки смотрели прямо на меня. На мой натертый до блеска паркет.
— О, привет, — сказал он, даже не повернув головы. — Ты рано. Это Лера, мы с ней по бизнесу общаемся. Ты проходи, не стесняйся, мы тут немного заняты.
Не стесняйся. Я в собственном доме должна стесняться. Я стояла с авоськой, в которой торчал батон, и чувствовала, как внутри меня что-то с грохотом обваливается. Но не сердце. Нет. Сердце давно уже было забетонировано. Рухнула последняя стена самообмана, за которой я прятала правду.
Я молча прошла на кухню, разложила продукты, поставила чайник. Из комнаты доносился их шепот и смех. Я слышала, как она спрашивает: «А твоя жена что, всегда такая замотанная?» И его ответ, приглушенный, но разборчивый: «А, это её проблемы, она сама выбрала роль наседки».
В тот момент я перестала быть женой. Я стала роботом. Я механически покормила детей, которые уже пришли из своих комнат, сделала с Пашкой уроки, уложила их спать. И всё это время я слышала этот смех. Чужие каблуки цокали по моему полу, когда она ходила в туалет. Чужие духи въелись в обивку дивана. Чужая женщина пила мое вино и строила глазки моему мужу, в то время как я зашивала дырку на его любимых джинсах, чтобы он мог в них завтра пойти «на встречу».
Она ушла около двенадцати. Он проводил её, долго стоял в прихожей, что-то шептал. Потом вернулся в комнату, включил телевизор и уснул на диване, даже не почистив зубы.
Я сидела на кухне, пила холодный чай и смотрела на темное окно. Я думала о том, что за эти пять лет я ни разу не попросила его вынести мусор, потому что мне было проще вынести самой, чем ждать, пока он соизволит оторвать задницу от дивана. Я сама решала проблемы с сантехником, потому что он говорил: «Вызови мужика, я не могу, у меня аврал». Я сама ездила с детьми по больницам, потому что он боялся очередей и запаха лекарств. Я сама выбирала им школы, сама покупала путевки в лагерь, сама договаривалась с репетиторами, сама тащила на себе его мать, когда та болела, потому что «ты же у нас такая ответственная, у тебя лучше получится».
А он кутил. Он ходил по ресторанам с друзьями, ездил на рыбалку, пропадал в командировках, которые были лишь прикрытием для пьянок в гостиницах. Я знала об этом. Знала по запаху перегара, по следам губной помады на воротничках, по странным счетам в телефоне, которые он забывал прятать. Но я молчала. Потому что боялась. Боялась, что если я начну скандал, этот карточный домик рухнет. А что тогда делать детям? Как делить квартиру? Как объяснить маме? Что скажут соседи?
Я была рабой обстоятельств, рабой своей же ответственности. Я тянула эту лямку не ради него. Я тянула её ради иллюзии семьи. Ради того, чтобы у Кати и Пашки был отец. Пусть даже такой, приходящий и вечно уставший.
Но в ту ночь, слушая, как он похрапывает на диване, а в воздухе всё еще плавает шлейф дешевых духов, я вдруг увидела себя со стороны. Молодая женщина, тридцать четыре года, с ранними морщинами у глаз, с вечно озабоченным лицом, в растянутом халате, сидит на кухне в час ночи и смотрит в пустоту. А он, её муж, спит сладким сном после того, как развлекся с другой, даже не постелив себе постель.
Я вспомнила, какой я была пять лет назад. Я любила танцевать. Я ходила на йогу. Я читала книги и могла проспать до одиннадцати в субботу. А теперь мое воскресное утро начиналось в семь с мыслей о том, чем кормить семью, и успею ли я убраться до прихода гостей, которых он опять позвал, не спросив меня.
Я не спала до утра. А утром, когда он проснулся с тяжелой головой и попросил рассола, я вдруг сказала то, что никогда не говорила раньше. Я сказала спокойно, глядя ему прямо в глаза:
— Рассол в холодильнике, на второй полке. Но налей себе сам.
Он удивился. Поднял бровь. Ждал скандала. Наверное, был готов к нему. Но я не стала скандалить. Я просто перестала его обслуживать.
Это не было громким решением. Это было тихое переключение рубильника. Я больше не была его обслугой.
Первая неделя была самой тяжелой. Он ждал, что я, как обычно, поглажу ему рубашку. Рубашка осталась неглаженой. Он походил в мятой, позлился, но промолчал. Он ждал ужина. Я накрыла на стол, но для себя и детей. Ему тарелку не поставила. Он постоял, помялся, нашел в холодильнике вчерашние котлеты и съел их, стоя у плиты.
— Ты чего? — спросил он на третий день.
— А что? — я пожала плечами. — Ты взрослый мужчина. Руки есть. Холодильник тоже есть.
— Ты моя жена! — возмутился он.
— Формально — да, — ответила я. — А по факту я твой персональный менеджер по хозяйству, только без зарплаты и выходных. Я увольняюсь.
Он не понял. Он решил, что я «перегорела» и мне нужно отдохнуть. Он даже предложил мне съездить к морю на недельку, одну. «А я с детьми посижу». Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Он не знал, в какой класс идет Катя, и боялся оставаться с Пашкой дольше, чем на час.
Настоящий разрыв случился через месяц. В тот день я пришла с работы, а дома было шумно. Пашка плакал, Катя кричала, а в комнате громко играл телевизор. Я зашла и увидела картину: он сидел в кресле с бутылкой пива, а дети орали друг на друга из-за планшета. Пашка разбил коленку, у Кати была «контрольная по английскому» на завтра, которую она не сделала, потому что он сказал: «Да выучишь ты эту английскую, отстань от папы».
— Ты где был? — спросила я, забирая у Пашки планшет и начиная обрабатывать ранку.
— А что? — он насупился. — Я работал. Я вообще-то деньги в дом приношу! (он приносил, но ровно столько, чтобы хватало на его сигареты и бензин, всё остальное платила я).
— Ты приносишь нервы, — тихо сказала я.
— О, началось! — он вскочил. — Пила, нервы, устала! А я не устаю, да? Я целыми днями как белка в колесе!
— В каком колесе? — я подняла на него глаза. — Ты где был вчера? В баре с Лерой. Позавчера? На рыбалке с мужиками. В субботу? Спал до двух, потом уехал к другу «смотреть машину». Ты не был в колесе. Ты был в карусели. А я была в колесе. Я, понял? Я одна!
И тут меня прорвало. Я говорила тихо, но каждое слово падало, как тяжелый камень в стоячую воду. Я перечислила ему всё. Все его забытые обещания, все мои бессонные ночи у постели больных детей, пока он «задерживался на работе». Все сломанные вещи, которые я чинила сама. Все мои дни рождения, которые я встречала на кухне с тортом, который сама испекла, потому что он «забыл купить». Все его похмельные утра, когда мне приходилось развлекать детей, чтобы они не шумели.
Я выплеснула на него пять лет своей жизни. Пять лет, в течение которых он был просто красивой картинкой в рамке «муж», а всю работу делала я. Я тянула. Я тащила. Я выволакивала нашу семью из всех бытовых ям, пока он кутил по бабам, ресторанам и сомнительным компаниям.
Он стоял белый, как полотно. Он пытался что-то возразить, сказать, что я всё преувеличиваю, что «так живут все», что я «пилила его сама, поэтому он и уходил в загулы».
— Я пилила? — усмехнулась я. — Я просила тебя хотя бы раз в месяц выключить компьютер и спросить, как у меня дела. Я просила тебя просто обнять меня, когда я прихожу с работы, а не смотреть сквозь меня. Ты называл это пилкой? Хорошо. Теперь можешь жить спокойно. Пилильщица увольняется.
Я взяла Пашку на руки, позвала Катю и ушла в спальню. Заперла дверь. Я слышала, как он метался по квартире, пинал что-то, звонил друзьям, искал поддержки. А потом сел на кухне и, кажется, заплакал. Впервые за пять лет.
Наутро я подала на развод.
Это было тяжело. Мама ахала: «На кого ты детей бросишь?» Подруги шептались: «Одумайся, ты останешься одна с двумя детьми, кто тебя такую возьмет?» Коллеги сочувственно качали головами. Никто не понимал, что одна я была уже давно. Одна, только с иждивенцем, который ещё и нервы мотал.
Развод прошел буднично. Квартиру мы поделили, он съехал к той самой Лере (правда, ненадолго, она его выгнала через три месяца). Алименты он платил, но от случая к случаю. Мне стало легче дышать. Исчезла необходимость отчитываться, ждать, надеяться и разочаровываться.
Прошло полтора года.
Мы с детьми живем в той же квартире. Я сменила работу, нашла ту, что ближе к дому, и с графиком, удобным для меня. Катя поступила в художественную школу, оказалось, у нее талант. Пашка ходит на плавание, и тренер говорит, что из него выйдет толк. Я похудела на восемь килограмм, подстриглась и купила себе красивое белье. Не для кого-то. Для себя. Потому что я женщина, черт возьми, а не вьючная лошадь.
Я вспоминаю тот вечер, когда я стояла в прихожей и смотрела на его пальто. Теперь на этом крючке висит моя новая куртка, цвета спелой вишни. Я купила её на премию. И знаете, когда я смотрю на неё, я не чувствую той тяжелой, давящей пустоты. Я чувствую только одно: тихое, спокойное счастье.
Вчера мне позвонил он. Просил встретиться. Голос был жалкий, просящий. Говорил, что понял, что был дураком, что таких, как я, больше нет, что дети скучают. Дети, кстати, не скучают. Они привыкли видеть папу раз в две недели, когда он забирает их в парк, и это их вполне устраивает. Он им чужой дядя, который приносит подарки.
Я согласилась на встречу. Не ради него. Ради себя. Мне было интересно посмотреть в глаза человеку, который пять лет вытирал об меня ноги, и понять, что я чувствую.
Мы встретились в кафе. Он постарел, осунулся, одет был уже не так щеголевато, дорогой костюм сменился на дешевый пуховик. Он рассыпался в комплиментах, говорил, как я прекрасно выгляжу (а я действительно выглядела прекрасно — в новом платье, с укладкой, с легким макияжем). Он говорил о любви, о том, что хочет вернуться, что готов помогать, что изменился.
Я слушала его и чувствовала… ничего. Абсолютную пустоту. Ни злости, ни жалости, ни нежности. Передо мной сидел чужой, неприятный мужчина, который когда-то был мне близок, но теперь стал далеким, как прошлогодний снег.
— Знаешь, — сказала я, допивая кофе, — а ведь ты был прав тогда. Я действительно выбрала роль наседки. Но знаешь, в чем разница? Наседка хотя бы знает, что её цыплята — это её жизнь. А ты был просто кукушонком, которого я по ошибке высидела в своем гнезде.
Я встала, оставила на столе деньги за свой кофе и пошла к выходу. Он что-то кричал вслед. Официантки обернулись. Но я не слышала.
Я шла по вечернему городу, мимо витрин, мимо спешащих куда-то людей, и думала о том, как же это просто — перестать тянуть. Оказывается, телега, которую я тащила столько лет, была привязана не к детям и не к дому. Она была привязана к нему. Стоило перерезать веревку, и я пошла налегке.
Я зашла в цветочный и купила себе букет хризантем. Просто так. Потому что я это люблю. Дома меня ждали мои птенцы, мои прекрасные, шумные, вечно голодные и бесконечно любимые дети. Им было плевать, что мама немного задержалась. Пашка уже сделал уроки (почти), Катя накрыла на стол (криво, но от души).
Я обняла их обоих, вдохнула запах их волос, и подумала: «Я справлюсь. Я всегда справлялась. Только теперь это буду делать не для кого-то, а для нас».
А он пусть ищет другую дуру, которая согласится тащить его на своем горбу. Моя спина больше не для поклажи. Теперь она только для того, чтобы гордо расправить плечи и идти вперед. На своих двоих. Легко и свободно.