– Сорок тысяч, – сказал он, не поднимая глаз от бумаг. – И это только за саму операцию. Анестезиолог отдельно. Палата отдельно. Итого шестьдесят пять.
Я сидел напротив заведующего хирургическим отделением районной больницы и не мог пошевелиться. Мама лежала этажом выше с переломом шейки бедра. Ей было шестьдесят восемь лет. Упала на даче, неудачно ступила со ступенек крыльца. Скорая привезла сюда, потому что ближайшая больница – эта. Три дня уже лежала, ждала операцию. И вот я сижу перед этим человеком в белом халате, а он спокойно называет мне цену.
– Подождите, – я старался говорить ровно. – У мамы полис ОМС. Операция по квоте. Мне в приёмном отделении сказали, что эндопротезирование входит в перечень.
Он поднял на меня глаза. Уставшие такие, с красными прожилками. И улыбнулся. Не зло, не нагло – скорее как учитель, который объясняет очевидное отстающему ученику.
– Входит, – кивнул он. – Формально входит. Но квоты на этот год закончились ещё в марте. Сейчас октябрь. Ждать следующего распределения – месяцев пять-шесть. Ваша мама столько лежать не может. Перелом срастётся неправильно, и тогда уже никакой протез не поможет. Она просто не встанет.
Я знал, что он прав. Про сроки – прав. Мама не могла ждать полгода. Каждый день без операции – это риск тромбов, пролежней, пневмонии. Мне об этом уже сказала медсестра в палате. Тихо, в коридоре, пока мы шли к лифту. Сказала: «Не тяните, решайте быстрее».
– То есть, – я сглотнул, – бесплатно никак?
– Бесплатно – это очередь. Я же объясняю. А если хотите быстро, качественно, с хорошим протезом – это другой разговор.
Другой разговор. Шестьдесят пять тысяч. У меня на карте было сто двенадцать. Это всё, что я накопил за полтора года. Откладывал на первый взнос по ипотеке. Мне тридцать четыре, жена Лена, дочке Полине пять лет. Мы жили в съёмной однушке. Сто двенадцать тысяч – это была наша надежда хоть когда-нибудь переехать в своё жильё.
Я мог бы отдать. Конечно мог бы. Ради мамы – что угодно. Но что-то меня остановило. Не жадность. Что-то другое. Какое-то ощущение, что меня берут за горло.
– Я подумаю, – сказал я и встал.
– Думайте, – он пожал плечами. – Но не больше двух-трёх дней. Потом я буду рекомендовать консервативное лечение. И это уже будет совсем другая история.
Я вышел из кабинета. В коридоре пахло хлоркой и чем-то кислым. На стене висел плакат: «Медицинская помощь по полису ОМС оказывается бесплатно». Я остановился перед ним и стоял секунд тридцать. Просто читал эти буквы.
Бесплатно.
К маме я поднялся через десять минут. Она лежала у окна, на высокой кровати с металлическими бортами. Нога в лангете, под одеялом – специальный валик. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза живые. Она увидела меня и тут же попыталась приподняться.
– Лежи, мам.
– Ну что сказал? Когда операция?
Я сел на табуретку рядом. Взял её руку. Пальцы были холодные и сухие. Мама всегда была крепкой женщиной. Работала воспитателем в детском саду тридцать четыре года. На пенсию вышла – и первым делом занялась огородом, курами, посадила яблони. Не тот человек, который привык лежать.
– Скоро, мам. Решаем вопрос.
– Какой вопрос? Мне медсестра сказала – операция штатная, ничего сложного. Протез поставят, через месяц буду ходить.
Я не стал ей говорить про шестьдесят пять тысяч. Не стал говорить, что заведующий смотрел на меня как на кошелёк с ногами. Просто погладил маму по руке и пообещал, что всё будет хорошо.
В палате, кроме мамы, лежали ещё три женщины. Одна из них – Тамара Ильинична, семьдесят два года, перелом того же бедра – слушала наш разговор. Когда мама задремала, она поманила меня пальцем.
– Сынок, – прошептала она. – Ты с Кравченко разговаривал?
– С заведующим? Да.
– Он тебе сумму назвал?
Я кивнул.
– Мне в прошлом году семьдесят назвал. Дочка собрала, заплатила. А потом знакомая из страховой компании сказала, что квоты-то были. Не закончились. Он просто не подавал на них документы. Зачем ему, если люди и так платят?
Я почувствовал, как челюсть сжалась сама собой. Зубы заскрипели.
– Откуда вы знаете, что квоты были?
– Знакомая проверила. Она в ТФОМС работает. Говорит – на октябрь прошлого года оставалось одиннадцать квот по профилю. Одиннадцать! А он людям говорил – закончились.
Я вышел из палаты. Встал у окна в коридоре. За стеклом – парковка, три скорых, мокрый асфальт. И эта мысль, которая стучала в виски, – он врёт. Он просто врёт. Говорит, что квот нет, а они есть. И собирает деньги.
Пальцы сжались в кулаки. Я достал телефон. Открыл браузер. Набрал: «Проверить квоты ОМС эндопротезирование». Полчаса читал. Позвонил на горячую линию территориального фонда обязательного медицинского страхования. Ждал ответа двадцать две минуты. Женщина на том конце провода выслушала, попросила назвать данные мамы и код диагноза. Я продиктовал – всё было на выписке, которую мне дали в приёмном.
Через пять минут она вернулась на линию.
– Квоты по данному профилю в вашем регионе не исчерпаны. На текущий момент доступно семь. Заявку может подать лечащий врач через портал.
Семь квот. Не ноль. Семь.
Я поблагодарил и отключился. Потом стоял ещё минуту, глядя на свой телефон. В голове было пусто и гулко, как в пустой комнате. Он мне в глаза говорил – квоты закончились. Спокойно, с этой своей учительской улыбкой. А квоты были. Семь штук.
Ладно.
На следующее утро я приехал в больницу к девяти. Записался на приём к Кравченко. Он принял меня без очереди – видимо, ждал, что я приду с деньгами.
Кабинет у него был просторный. Стол тёмного дерева, не казённый. На стене – грамоты, благодарности, сертификаты. Много. Штук пятнадцать. В углу – кофемашина. Не больничная, своя, привезённая из дома.
– Ну что, решили? – спросил он, откидываясь в кресле.
– Решил, – сказал я. – Но у меня несколько вопросов.
Я достал телефон. Положил его на край стола, экраном вниз. Перед этим, ещё в коридоре, нажал кнопку записи в диктофоне. Знал, что звук он захватит через ткань кармана. Но решил подстраховаться.
– Юрий Степанович, вы вчера сказали, что квоты закончились. Я позвонил в ТФОМС. Мне сказали, что на текущий момент доступно семь квот по данному профилю. Как так?
Он не изменился в лице. Только чуть прищурился.
– Кому вы звонили?
– На горячую линию фонда. Мне назвали точную цифру.
– Горячая линия, – он усмехнулся. – Там сидят девочки, которые видят общие цифры по региону. Они не знают специфику. Эти квоты могут быть зарезервированы, распределены по другим учреждениям, заморожены под плановых пациентов. Это не так просто, как вам кажется.
– То есть квоты есть, но их как бы нет?
– Я этого не говорил. Я сказал, что ситуация сложнее, чем вам объяснили по телефону. Если хотите ждать – ждите. Я оформлю заявку. Но когда она будет одобрена, я не знаю. Может, через неделю. Может, через три месяца.
– А если я заплачу шестьдесят пять тысяч, операция когда?
– Послезавтра, – сказал он без паузы. – Утром.
Вот так. Послезавтра. Если заплатить – послезавтра. А если по квоте – может, через три месяца. Удобная арифметика.
– Хорошо, – сказал я. – А куда платить? В кассу?
Он покачал головой.
– Нет. Мне лично. Наличными. Я сам распределю – анестезиологу, на расходные материалы, на протез.
– На протез? Разве протез не закупается через больницу?
– Качественный протез – нет. Больница закупает дешёвые, китайские. Они ненадёжны. Я использую немецкие, проверенные. Но они идут через другой канал.
Я кивнул. Помолчал. Посмотрел на свой телефон на краю стола. Диктофон писал.
– Юрий Степанович, я правильно понимаю: вы предлагаете мне заплатить вам лично шестьдесят пять тысяч наличными, без чека и без кассы, за операцию, которая формально должна быть проведена бесплатно по полису ОМС?
Он нахмурился. Первый раз за два наших разговора я увидел на его лице что-то, кроме спокойной уверенности. Тень раздражения. Или тревоги.
– Вы что, записываете? – он посмотрел на мой телефон.
– Нет, – соврал я. – Просто хочу точно понять условия.
Он помолчал. Потом сказал тише:
– Послушайте. Я двадцать три года оперирую. Я поставил больше четырёхсот протезов. Ни одной жалобы. Ни одного осложнения по моей вине. Та сумма, которую я назвал, – это реальная стоимость нормальной операции с нормальным протезом и нормальным послеоперационным уходом. Вы можете пойти в областную больницу, встать в очередь и ждать. Вам поставят протез, который развалится через два года. А можете заплатить и получить результат. Выбор за вами.
– Я понял, – сказал я. – Мне нужен ещё день.
Он кивнул. Я забрал телефон и вышел.
В машине я нажал «стоп» на диктофоне. Запись длилась двенадцать минут сорок три секунды. Я надел наушники и прослушал ключевой фрагмент. «Мне лично. Наличными. Я сам распределю». Чётко. Разборчиво. Без шумов.
Сел, откинул голову на подголовник. Сердце колотилось так, будто я пробежал километр. Руки мокрые. В голове крутилось одно: я это сделал. Записал. Теперь что?
Вечером я позвонил двоюродному брату Серёге. Он живёт в областном центре, работает автомехаником. Не богатый, не бедный, нормальный мужик. Но у него жена Оля – медсестра в областной клинической больнице. Той самой, куда направляют на сложные операции со всей области.
– Серёг, у меня вопрос. Маме нужно эндопротезирование шейки бедра. Можно к вам, в областную?
– Можно, – сказал он. – Только тебе направление надо от хирурга. И рентгеновские снимки свежие.
– Направление мне этот хирург не даст. Он хочет шестьдесят пять тысяч наличными.
Тишина в трубке. Потом Серёга выругался. Коротко и по делу.
– Олька, – крикнул он куда-то вглубь квартиры. – Иди сюда. Тут Андрюхе помочь надо.
Оля взяла трубку. Выслушала. Задала три вопроса: диагноз, возраст, сопутствующие заболевания. Потом сказала:
– Пусть ваш терапевт в поликлинике выпишет направление формы 057/у. Не хирург из стационара, а участковый терапевт. Он имеет право. Снимки у вас на руках?
– Да, на диске.
– Привози маму к нам. Я поговорю с Виталием Павловичем, он заведует травматологией. Нормальный человек, не из таких. Квота – его забота, он сам оформит. Операция бесплатная, протез российский, но хороший, титановый. Не хуже немецкого.
– Когда?
– Привози на следующей неделе. Думаю, в течение пяти-семи дней прооперируют.
Я положил трубку и минуту сидел молча. Потом встал, подошёл к окну. На улице темнело, фонари зажглись оранжевым. Лена мыла Полине голову в ванной – оттуда доносился плеск и смех. И я вдруг подумал: а сколько людей заплатили Кравченко? Сколько пенсионерок, как Тамара Ильинична, отдали свои последние? Сколько семей влезли в долги, потому что он сказал «квоты закончились»?
Я открыл ноутбук. Нашёл сайт Министерства здравоохранения области. Нашёл раздел «Обращения граждан». Нашёл электронную форму для жалобы. И начал писать.
Написал всё. Фамилию. Должность. Название больницы. Суть разговора. Даты. Цифры – шестьдесят пять тысяч наличными, без чека, без договора. Указал, что имею аудиозапись. Предложил предоставить файл. Попросил провести проверку.
Отправил. Скриншот подтверждения сохранил.
Потом зашёл на сайт прокуратуры области. Заполнил аналогичную форму. Отправил.
Потом написал в Росздравнадзор. Тоже через электронную приёмную.
Три обращения за один вечер. Копия записи – на облако, на флешку, на почту жены. На всякий случай.
Лена вышла из ванной с Полиной на руках, завёрнутой в полотенце.
– Что ты такой серьёзный? – спросила она.
– Мам переводим в областную. К Серёге и Оле. Там прооперируют бесплатно.
– А здесь?
– А здесь – жулик.
Лена посмотрела на меня. Кивнула. Она не стала расспрашивать. Она вообще такая – если я сказал «жулик», значит, жулик. Доверяет. Я это ценю.
Маму перевезти оказалось непросто. Утром я приехал в больницу, зашёл к дежурному врачу и сказал, что хочу написать отказ от госпитализации и перевести маму в другое учреждение. Дежурный – молодой парень, лет двадцати восьми – посмотрел на меня с удивлением.
– Вам же заведующий назначил операцию.
– Заведующий назначил мне цену. А я назначаю другую больницу.
Парень замялся. Ушёл куда-то. Вернулся через пятнадцать минут.
– Кравченко хочет с вами поговорить.
– Не хочу.
– Он настаивает.
– Я тоже настаиваю. Дайте мне бланк отказа.
Парень дал бланк. Я заполнил. Мама смотрела на меня с тревогой.
– Андрюш, а куда мы едем?
– В областную, мам. Там Оля, Серёгина жена, работает. Тебя там прооперируют. Нормально, бесплатно, по полису.
– А этот, Кравченко, он же сказал, что без денег нельзя.
– Можно, мам. Он соврал.
Она закрыла глаза. Я видел, как у неё дёрнулась губа. Не от боли – от обиды. Она ведь ему верила. Она же выросла в стране, где врач – это почти святое. Где в белом халате – значит, поможет. Она бы заплатила. Если бы я не проверил – она бы уговорила меня, и мы бы отдали эти деньги.
Пока мы ждали скорую для перевозки, в палату заглянул Кравченко. Остановился в дверях. Посмотрел на меня. Я встретил его взгляд.
– Вы совершаете ошибку, – сказал он.
– Возможно, – ответил я. – Но это моя ошибка. А ваша – уже в Минздраве.
Он побелел. Реально побелел – я видел, как кровь отхлынула от его лица. Губы стали серыми. Он постоял секунду и ушёл. Не хлопнул дверью, не стал кричать. Просто развернулся и пошёл по коридору. Подошвы его ботинок скрипели на линолеуме.
Тамара Ильинична с соседней койки подняла большой палец.
– Молодец, сынок, – прошептала она.
Скорая пришла через два часа. Два фельдшера, носилки, одеяло. Мама терпела. Я держал её за руку всю дорогу. Сто сорок километров по трассе. Два часа десять минут.
В областной нас уже ждали. Оля встретила у входа, в синей форме, с бейджиком. Провела в приёмное. Виталий Павлович – грузный мужчина лет пятидесяти пяти с густыми бровями и тяжёлыми руками – осмотрел маму, посмотрел снимки и сказал:
– Стандартный перелом. Протез поставим через четыре дня, как только анализы будут готовы. По квоте, не переживайте.
Мама посмотрела на него и заплакала. Тихо, без звука. Просто слёзы покатились по щекам.
– Вы чего? – растерялся Виталий Павлович.
– Спасибо, – сказала мама. – Просто спасибо.
Он нахмурился, буркнул что-то про «нечего благодарить, работа такая» и вышел. Оля проводила маму в палату. Я остался в коридоре. Сел на скамейку. И выдохнул. Впервые за неделю – по-настоящему выдохнул. Плечи опустились, спина расслабилась. Я даже не замечал, что всё это время ходил, стиснув зубы.
Операция прошла через пять дней. Длилась час сорок. Виталий Павлович вышел, снял перчатки, посмотрел на меня и сказал:
– Всё хорошо. Протез встал отлично. Завтра начнём поднимать.
И ушёл. Без пафоса, без лекций про немецкие протезы и «другие каналы». Просто сделал свою работу и ушёл.
Маму подняли на ходунки на третий день после операции. Она стояла, держась за металлические рамки, и смеялась. Смеялась! С перекошенным от усилия лицом, с дрожащими руками, но смеялась.
– Андрюш, я стою! Смотри, я стою!
Протез был российский. Титановый. Из тех, что закупает больница. Тот самый, который Кравченко называл «дешёвым» и «ненадёжным». Виталий Павлович, когда я спросил про качество, посмотрел на меня с недоумением.
– Нормальный протез. Сертифицированный. Мы такие ставим по двести штук в год. Жалоб – единицы, и те не по протезу, а по реабилитации.
По двести штук в год. А Кравченко говорил, что они «развалятся через два года». Красиво врал. Убедительно.
Мама пролежала в областной двенадцать дней. Потом выписали домой. Я приехал, забрал. Всю дорогу она рассказывала, какие замечательные медсёстры, какой внимательный доктор, как ей каждый день делали гимнастику и учили ходить.
Я молчал и вёл машину. Сто сорок километров обратно. А в голове крутилось одно: шестьдесят пять тысяч. Он хотел шестьдесят пять тысяч за то, что маме сделали бесплатно. И сделали хорошо. И протез нормальный. И врач нормальный. Всё – нормальное. Только надо было знать, куда ехать.
А сколько людей не знали? Сколько отдали?
Через три недели после маминой выписки мне позвонили из Минздрава области. Женщина представилась специалистом отдела контроля качества медицинской помощи. Сказала, что по моему обращению проводится проверка. Попросила предоставить аудиозапись.
Я приехал. Отдал флешку. Написал объяснительную на четырёх страницах. Подробно, с датами и суммами. Указал, что Тамара Ильинична может подтвердить – она тоже платила в прошлом году. Дал её контакт – мы обменялись номерами ещё в палате.
Через две недели мне позвонили снова. Другой человек, мужчина, представился сотрудником прокуратуры. Задал вопросы. Я ответил. Он попросил приехать дать показания. Я приехал. Всё рассказал.
А потом – тишина. Месяц. Полтора. Я звонил в Минздрав – «проверка продолжается». Звонил в прокуратуру – «материалы в работе».
И вот тут начались звонки.
Первый – от мамы. Она ходила в поликлинику на перевязку, и там её участковый терапевт Нина Фёдоровна, женщина, которую мама знала двадцать лет, отвела в сторону и тихо сказала:
– Людмила Петровна, ваш сын написал жалобу на Юрия Степановича. Вы знаете об этом?
– Знаю, – сказала мама.
– Вы понимаете, что Юрий Степанович – уважаемый человек? Двадцать три года стажа. Четыреста операций. Его весь район знает.
– И что? – спросила мама.
– И то, что вашему сыну стоит забрать жалобу. Пока не поздно.
Мама рассказала мне это вечером по телефону. Голос у неё был растерянный.
– Андрюш, может, правда, забрать? Ну, неудобно как-то. Мне же здесь жить. К этим врачам ходить.
Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на маму – на систему, которая устроена так, что человеку, у которого вымогали деньги, ещё и неудобно жаловаться.
– Мам, – сказал я. – Не забирай ничего. Мне он не угрожал. Тебе – тем более. А если будут давить, скажи, что всё решает сын.
– Ну, Андрюш, люди же говорят...
– Какие люди, мам?
– Ну, соседки. Говорят, что Кравченко хороший хирург. Что он руки золотые. Что ты его подставил.
Вот оно. «Хороший хирург». «Руки золотые». Он двадцать три года брал деньги с больных стариков, а он – хороший хирург. Потому что оперирует хорошо. А то, что берёт наличными без чека за операцию, которая положена бесплатно, – это как бы не считается. Это как бы нормально. Все так делают. Не подставляй хорошего человека.
Я стиснул зубы. Ногти впились в ладонь.
– Мам, я не подставлял. Он сам себя подставил, когда назвал сумму. Я записал. И не заберу.
Она замолчала. Потом вздохнула.
– Ладно, Андрюш. Ты взрослый. Тебе виднее.
Она мне доверилась. Но я слышал в её голосе сомнение. И это было больнее всего.
Второй звонок – от незнакомого человека. Мужчина, представился коллегой Кравченко из соседнего района. Анестезиолог. Тот самый, которому должна была пойти часть денег.
– Андрей Геннадьевич? – голос спокойный, вежливый. – Меня зовут Олег Маратович. Я бы хотел поговорить с вами. Неофициально.
– Слушаю.
– Вы написали жалобу на Юрия Степановича. Я в курсе. Вы понимаете, что если проверка подтвердит ваши слова, его уволят? А если прокуратура возбудит дело – он получит срок?
– Понимаю.
– И вас это не смущает?
– Нет.
Пауза. Длинная. Секунд семь.
– Андрей Геннадьевич, вы знаете, какая зарплата у заведующего хирургическим отделением районной больницы?
– Нет.
– Шестьдесят восемь тысяч. С надбавками – восемьдесят две. За вычетом налога – около семидесяти двух на руки. Человек, который двадцать три года оперирует, получает семьдесят две тысячи. Вы думаете, он берёт деньги с пациентов от хорошей жизни?
– Я думаю, что это не даёт ему права врать про квоты и вымогать деньги с пенсионеров.
– Вымогать – сильное слово.
– А какое правильное? Он сказал: квоты закончились. Я позвонил в фонд – не закончились. Он сказал: заплатить лично, наличными, без чека. Это что, не вымогательство?
Он вздохнул.
– Послушайте. Я не защищаю его метод. Но если его уберут, оперировать в вашем районе будет некому. Один хирург на всю больницу. Он уйдёт – и ваши соседи будут ездить в областную. Сто сорок километров, как вы. Только не все могут. Не у всех есть машина. Не у всех есть родственники в областной больнице.
Я молчал. Он тоже молчал. Потом сказал:
– Я вас не прошу забирать жалобу. Я прошу подумать.
Я подумал. Секунд тридцать.
– Олег Маратович, – сказал я. – Я подумал. Не заберу. Мама три дня лежала и ждала, пока он решит – сколько с нас содрать. Тамара Ильинична отдала семьдесят тысяч из пенсии. Пенсия у неё – четырнадцать тысяч. Пять месяцев она потом экономила на еде, чтобы отдать долг дочери. Пять месяцев. Он про это подумал, когда называл цену?
Он положил трубку. Без прощания.
Я сидел на кухне, смотрел в стену. Лена подошла, положила руку на плечо.
– Правильно сделал, – сказала она тихо.
– А если правда уволят, и в районе не будет хирурга?
– Значит, найдут другого. Который не будет воровать.
Она всегда так – коротко и по сути. Я накрыл её ладонь своей.
Ещё через месяц – третий звонок. На этот раз – от самого Кравченко. Я не ожидал. Вздрогнул, когда увидел незнакомый номер и услышал этот голос.
– Андрей Геннадьевич, это Кравченко.
Я молчал.
– Я хочу извиниться. Я понимаю, что повёл себя неправильно. Я готов возместить... – он запнулся. – Ваши расходы на дорогу. На перевозку мамы. Если вы заберёте обращение из прокуратуры.
Расходы на дорогу. Три тысячи на бензин. Он готов возместить три тысячи, чтобы я забрал заявление о вымогательстве шестидесяти пяти.
– Юрий Степанович, – сказал я. – Вы мне позвонили, чтобы предложить три тысячи за закрытие уголовного дела?
– Я не это имел в виду.
– А что вы имели в виду?
Тишина. Потом он заговорил быстрее, тише.
– Послушайте. Меня отстранили от операций на время проверки. Я сижу дома. Мне пятьдесят шесть лет. У меня жена, двое детей, ипотека. Если дело дойдёт до суда – я всё потеряю. Понимаете? Всё.
Я понимал. На самом деле – понимал. Мне не было весело. Мне не было приятно. Где-то внутри сжималось что-то нехорошее, тяжёлое, как камень в груди. Он сидит дома. Отстранён. Его дети, его ипотека. Живой человек на том конце провода.
Но потом я вспомнил мамины слёзы в приёмном покое областной больницы. Вспомнил Тамару Ильиничну и её пять месяцев на макаронах. Вспомнил его улыбку – учительскую, спокойную – когда он говорил «мне лично, наличными».
– Юрий Степанович, – сказал я. – Я не забираю заявление. Не потому что хочу вам зла. А потому что если я заберу – вы продолжите. Через полгода, через год – продолжите. Другим людям скажете то же самое. «Квоты закончились, платите наличными». И они заплатят, потому что у них мама на койке и они боятся.
Он молчал. Я слышал его дыхание в трубке.
– Мне жаль, – сказал я. – Но нет.
И отключился.
Ладони были мокрые. Я вытер их о джинсы. Сел. Встал. Опять сел. Открыл холодильник, достал воду, выпил полбутылки. Лена смотрела на меня из дверного проёма.
– Кравченко? – спросила она.
– Да. Просил забрать.
– А ты?
– Не забрал.
Она кивнула. Ушла укладывать Полину.
Я остался на кухне один. За окном мигал фонарь – старый, жёлтый, с разбитым плафоном. Мигал и гудел. И я подумал – ведь кто-то мне скажет, что я перегнул. Что не надо было писать в прокуратуру. Что хватило бы жалобы в Минздрав. Что человеку пятьдесят шесть лет, дети, ипотека, двадцать три года стажа. Что я сломал ему жизнь из-за шестидесяти пяти тысяч, которые я даже не заплатил.
А кто-то скажет – правильно. Так и надо. Потому что он брал с людей годами. И врал про квоты. И пользовался тем, что люди боятся за своих близких. А это – самое подлое. Брать деньги за страх.
Прошло четыре месяца. Маме сделали контрольный снимок. Протез стоит идеально. Она ходит без палочки. Вернулась на дачу, кормит кур, копается в грядках. Как будто ничего не было.
Кравченко уволился из больницы. По собственному, говорят. Проверка Минздрава выявила нарушения – неоформленные квоты, отсутствие документации по расходным материалам, несоответствие закупок. Уголовное дело – не знаю, возбудили или нет. Мне не сообщали. Прокуратура молчит.
Хирурга в районную больницу пока не нашли. Мама говорит, соседки судачат. Одни говорят – молодец, вывел жулика на чистую воду. Другие – зачем полез, теперь оперировать некому. Участковый терапевт Нина Фёдоровна со мной не здоровается. Мама говорит – ну и ладно, переживём.
Я не жалею. Но иногда, по ночам, когда не спится, думаю: а если бы я просто заплатил? Было бы проще. Маме бы сделали операцию тут же, не пришлось бы тащить её сто сорок километров с переломом. Не было бы звонков, давления, неудобных разговоров. Заплатил бы – и забыл. Как все.
Но я не все. И забыть бы не смог.
А вы бы заплатили и промолчали? Или тоже записали бы и отправили куда следует?