Запах свежей выпечки
Тесто Жанна начала делать с утра, ещё до того, как позвонил нотариус. Это было обычное воскресенье — серое, медленное, с радио на кухне и кофе, который она грела дважды и всё равно пила холодным. Глеб спал. Глеб всегда спал в воскресенье до обеда, и Жанна давно перестала будить его или раздражаться на это. Она просто жила до обеда своей жизнью — тихой, мучной, пахнущей ванилью.
Тесто она делала по бабушкиному рецепту. Альбина Степановна записывала его в толстую клетчатую тетрадь шариковой ручкой — синей, с нажимом, буквы крупные и немного дрожащие, как у всех людей, которые писали всю жизнь от руки и не собирались переучиваться. Пирог с яблоками и корицей. Триста граммов муки, два яйца, щепотка соли, масло комнатной температуры — не из холодильника, это важно, масло должно быть мягким, иначе не то. Жанна всегда помнила это.
Она стояла у стола и вминала тесто в муку, когда зазвонил телефон.
Нотариус говорил сухо и по делу. Альбина Степановна скончалась три недели назад — Жанна была на похоронах, помогала разбирать вещи, плакала ночью в ванной, чтобы Глеб не слышал и не говорил своё дежурное «ну ладно, ладно, хватит». Нотариус сказал, что есть завещание. Что квартира в Туле продана ещё при жизни, Жанна знала об этом. Что деньги от продажи — четыреста двадцать тысяч рублей — завещаны внучке Жанне Олеговне Меркуловой. Ей одной. Без дополнительных условий.
Жанна слушала, держа телефон плечом, потому что руки были в муке. Она машинально продолжала месить тесто. Нотариус назвал дату, когда можно приехать, продиктовал адрес. Жанна запомнила не записывая.
Она положила телефон на стол и несколько секунд просто смотрела на свои руки. Белые от муки, с обломанным лаком на большом пальце — облупился ещё в пятницу, а она всё не доходила. Четыреста двадцать тысяч рублей. Бабушка копила их семь лет, продав однушку, в которой прожила сорок лет, и переехав в комнату в коммуналке, чтобы не быть никому в тягость. Жанна знала это. Она приезжала к ней в эту коммуналку с запахом чужой еды в коридоре и соседом Гришей, который громко смотрел телевизор за стеной. Привозила продукты, сидела на кухне три на четыре метра, пила чай из блюдца — бабушка всегда пила с блюдца. И ни разу, ни единого раза Альбина Степановна не пожаловалась. Только спрашивала: ты как, Жанночка, ты сама-то как.
Пирог Жанна всё-таки поставила в духовку. Руки делали сами.
Глеб вышел в начале первого — в трусах и майке, со смятым лицом, в котором ещё плавал сон. Налил себе кофе, не предложил ей. Сел за стол, открыл телефон.
— Пирог? — сказал он, потянув носом.
— С яблоками.
— Хорошо.
Он листал что-то в телефоне. Жанна сидела напротив с кружкой и смотрела на него. Думала: сказать сейчас или нет. Взвешивала. Не из страха — из усталости, которая была где-то глубоко и которую она давно перестала распознавать как что-то отдельное от себя. Усталость стала частью, как цвет волос.
Она сказала.
— Мне только что позвонил нотариус. Бабушка оставила мне деньги. Четыреста двадцать тысяч.
Глеб поднял взгляд от телефона. Медленно.
— Сколько?
— Четыреста двадцать.
Он отложил телефон. Это был жест, который Жанна знала — когда разговор становился «важным», телефон откладывался, Глеб распрямлял спину и начинал говорить тоном человека, который сейчас будет решать.
— Слушай, — сказал он. — Это, конечно, хорошо. Кстати, я тут давно хотел поднять тему. Мне машина нужна нормальная. Ты же знаешь, моя — хлам уже, я каждый месяц в сервис.
Жанна смотрела на него.
— У меня идея есть, — продолжил он, не меняя тона, как будто говорил о покупке хлеба. — Возьмём нормальную, корейскую что-нибудь. Киа, например. Я смотрел, там есть хорошие варианты тысяч за триста пятьдесят, и ещё останется.
Жанна подождала, не скажет ли он ещё что-нибудь. Например: «Как ты сама думаешь?» Или: «Это ведь твои деньги, я понимаю». Или хотя бы: «Жалко бабушку».
Он не сказал.
— Ладно, — ответила Жанна. — Давай подумаем.
Глеб снова взял телефон. Разговор для него был закончен.
Пирог в духовке начинал пахнуть корицей.
Жанна думала три дня. Не о том, правильно ли то, что она задумала, — о том, почему ей вообще нужно три дня на это думать. Почему это не очевидно. Почему в голове существовал голос, который говорил: «Ну он же муж, ну ему и правда нужна машина, ну в конце концов семья — это общее». Она изучала этот голос с любопытством, как чужой. Он звучал не как она. Он звучал как что-то, что ей давно положили в голову извне и что она носила, не замечая.
Деньги были её. Бабушка прожила семь лет в коммуналке с соседом Гришей и его телевизором за стеной — и написала завещание на Жанну. Не на «семью Меркуловых». На неё.
На четвёртый день Жанна открыла ноутбук.
Она всегда хотела в Грецию. Давно, ещё до Глеба. В студенчестве она вырезала из журнала фотографию — бело-синий Санторини, лестницы, спускающиеся к морю, купол церкви на фоне неба такого цвета, какого она никогда не видела живым. Фотография до сих пор лежала в её ящике стола под тетрадями. Она не выбросила её. Она просто перестала на неё смотреть.
Она выбрала десять дней. Отель у моря — не дорогой, но с террасой и видом. Билеты нашла с одной пересадкой. Читала отзывы, разглядывала фотографии, и что-то внутри, давно закрытое, начинало открываться осторожно, как форточка в комнате, где долго не было воздуха.
Она оплатила всё в одно воскресенье, пока Глеб смотрел футбол.
Сказала ему вечером.
— Я купила путёвку, — сообщила она из кухни, не выходя. — Лечу в Грецию. Через три недели.
Секунды три была тишина. Потом звук выключенного телевизора — а это уже был серьёзный знак, телевизор Глеб выключал только для совсем важных разговоров.
Он появился в дверях кухни.
— Чего?
— Путёвку купила. Себе. Греция, десять дней.
— Ты серьёзно?
— Вполне.
Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, который сделал что-то нелогичное — с лёгким раздражением и попыткой найти, где ошибка в чужих рассуждениях.
— Жань, мы же говорили про машину.
— Ты говорил. Я сказала «давай подумаем».
— Ну и что? Ты подумала и решила улететь? А машина?
Жанна поставила кружку на стол. Повернулась к нему.
— Глеб, это мои деньги. Бабушка оставила их мне.
— Ты замужем! Это семейный бюджет!
— Нет. Это наследство. Юридически — моя личная собственность. Я проверила.
Он открыл рот и закрыл. Потом открыл снова.
— Значит, ты уже юридически это проверила. Заранее. Ты уже знала, что так сделаешь.
— Я думала. Я же сказала — подумаю.
— Вот это называется «подумаю»? Ты меня обманула.
Жанна смотрела на него ровно. Она не чувствовала злости — это было странно и одновременно правильно. Она чувствовала что-то холодное и очень чёткое, как хорошо заточенный нож.
— Я тебя не обманывала. Ты сказал мне, на что потратить бабушкины деньги. Я послушала. Я подумала. Я решила иначе.
— Жанна, это эгоизм.
— Возможно, — согласилась она. — Я ни разу никуда не ездила одна за восемь лет. Ни разу. Мы ездили вместе — три раза, всегда туда, куда хотел ты. На рыбалку в Карелию, в Краснодар к твоим родителям, в Анапу, потому что «туда дешевле». Один раз я попросила в Питер — ты сказал, что там слякоть и незачем. Помнишь?
Он молчал.
— Я не спрашиваю разрешения, — сказала Жанна спокойно. — Я просто сообщаю. Через три недели я улетаю на десять дней. Билеты куплены, отель оплачен.
Глеб смотрел на неё долго. Потом, не сказав больше ничего, вернулся в гостиную. Телевизор не включил. Это было что-то новое.
Следующие три недели были тягостными. Не скандальными — тягостными, что хуже. Глеб разговаривал с ней через слово, демонстративно изучал сайты с автомобилями, один раз сказал «делай что хочешь» тоном, в котором «что хочешь» означало что-то нехорошее. Жанна отвечала ровно, готовила ужин, делала то, что делала всегда, и параллельно — тихо, по ночам, когда Глеб спал, — читала про Санторини, про Афины, про маленькие таверны, где подают осьминога на деревянных досках. Она купила новый купальник. Синий, с белыми полосками.
В аэропорту она была одна. Оделась в лёгкое пальто — ноябрь в Москве уже был холодным, но в Афинах обещали семнадцать. Она стояла в очереди на регистрацию с небольшим чемоданом, который сама и собрала, и чувствовала что-то странное. Не тревогу, не вину. Что-то похожее на то, как бывает, когда снимаешь тесную обувь после длинного дня.
Она пила кофе в кафе перед вылетом и смотрела на табло с рейсами. Афины, Рим, Барселона, Стамбул. Весь мир куда-то летел. И она летела. Тоже.
В телефоне пришло сообщение от Глеба. Просто: «Когда прилетишь, напиши».
Не «счастливого пути». Не «я был неправ». Просто — напиши. Жанна убрала телефон в карман.
Санторини оказался именно таким, как на той вырезанной фотографии. Даже лучше — потому что там был запах. Солёный воздух и разогретый камень, и где-то снизу, от таверны, доносилось что-то жареное, рыбное, и всё это мешалось с ветром, который шёл с моря и был совсем не похож ни на какой другой ветер, который она знала.
Она сидела на террасе в первый вечер с бокалом белого вина. Смотрела, как солнце уходит в воду — медленно, как будто не хочет. Небо становилось сначала оранжевым, потом розовым, потом почти красным. Это было банально — она знала, что закат на Санторини все фотографируют и все одинаково описывают. Но банальность никуда не делась от того, что ты о ней знала. Закат всё равно был таким, что перехватывало горло.
Она думала о бабушке. О том, что Альбина Степановна никогда не видела моря. Жила всю жизнь в Туле, потом в однушке, потом в коммуналке, и откладывала деньги с пенсии — по чуть-чуть, аккуратно, семь лет. Жанна никогда не спрашивала её, на что. Просто думала — на случай, на старость. А оказалось — на неё. На этот закат.
Она подняла бокал. Просто так. Вверх, к розовому небу.
— Спасибо, — сказала она вслух. Вокруг никого не было, только где-то внизу смеялись туристы.
Она вернулась через десять дней. Загорелая, с купленной в лавке керамической тарелкой с синим орнаментом и маленькой иконкой из дерева, которую нашла на рынке в Афинах.
Глеб встретил её дома — он не поехал в аэропорт, она и не просила. Когда она вошла, он сидел на кухне с кофе. Посмотрел на неё. На тарелку под мышкой. На её лицо.
— Отдохнула? — спросил он.
— Да, — ответила Жанна.
Она поставила чемодан у стены, прошла на кухню, налила воды. Глеб молчал. Потом сказал, не глядя на неё:
— Я смотрел машины. Там рассрочка есть. Без твоих денег.
Жанна пила воду. Кивнула.
— Хорошо.
Это был не мир. Это было перемирие. Она понимала разницу.
Вечером она повесила керамическую тарелку над раковиной — там, куда всегда попадало солнце в час дня, если небо было ясным. Отошла, посмотрела. Синий орнамент на белом фоне. Хорошо.
Потом открыла ящик стола и достала старую журнальную вырезку. Санторини, лестницы, белые стены, купол на фоне неба.
Она на это небо теперь насмотрелась.
Вырезку она не выбросила. Сложила аккуратно и положила обратно. Мало ли.
А вы бы потратили бабушкины деньги на мужа или на себя — и как потом жили бы с этим?