Свечи я купила утром. Четыре штуки, красные, витые. В том магазинчике у метро, где всё пахнет ванилью и корицей. Триста двадцать рублей за пару. Дорого для свечей, но мне хотелось, чтобы красиво. Четырнадцатое февраля. Восемь лет вместе. Хоть раз — по-настоящему.
Потом продукты. Рынок, потом супермаркет. Сёмга — свежая, не замороженная. Авокадо, лимон, руккола. Сливки для соуса. Багет. Клубника — зимняя, безвкусная, но красная, красивая. Сыр — камамбер, Дима его любит. Восемь тысяч семьсот рублей. Я чек сохранила — привычка.
Домой вернулась в час. До вечера — пять часов. Я начала готовить.
Сёмгу запекла с лимоном и травами. Соус — сливочный, на белом вине. Салат — с авокадо и креветками, каждую креветку чистила отдельно, восемнадцать штук. Брускетты с камамбером и мёдом. Клубнику разложила на белой тарелке, присыпала сахарной пудрой.
Стол накрыла в гостиной. Белая скатерть, которую достаю дважды в год. Тарелки — парадные, с золотой каймой, свадебный подарок. Бокалы — хрустальные, из коробки на антресолях. И свечи. Четыре, красные, витые. Поставила по две с каждой стороны.
Потом — платье. Красное. Я купила его в ноябре. Специально на этот вечер. Четыре тысячи. Ни разу не надевала. Берегла. Надела, посмотрела в зеркало. Убрала волосы за ухо. Браслет на левом запястье — тонкий, серебряный. Подарила сама себе на тридцатилетие. Дима тогда забыл про мой день рождения, вспомнил к обеду, привёз розы с заправки. Три штуки. Одна уже подвяла.
Я стояла перед зеркалом. Красное платье, свечи на столе, сёмга в духовке. Запах трав и лимона по всей квартире. Пять часов работы. Восемь семьсот за продукты. И глупая, наивная надежда, что в этот раз будет по-другому.
Шесть вечера. Дима написал: «Буду в семь. Сюрприз!»
Сюрприз. Я улыбнулась. Ямочки не появились — для этого мне нужно радоваться по-настоящему, а я уже давно научилась радоваться осторожно. Но всё-таки — сюрприз. Может, цветы? Может, духи? Может, просто «я тебя люблю» — без повода, без напоминания, без моего намёка?
Я зажгла свечи. Выключила верхний свет. Достала вино — красное, сухое, семьсот рублей, но приличное. Разлила по бокалам.
В семь пятнадцать — звонок в дверь.
Я открыла.
На пороге стоял Дима. За ним — Серёга, Лёха, Костик и Андрей. Четверо. С пакетами. В пакетах — пиво, чипсы, сухарики и пульт от проектора, который Серёга всегда таскает с собой.
– Сюрприз! – Дима развёл руками. Улыбался во все зубы. – Финал Лиги чемпионов! Реал и Ливерпуль! У нас же экран большой. Ну мы же вместе — это же праздник!
Четверо мужчин ввалились в квартиру. Ботинки, куртки, запах холода и пива. Серёга прошёл в гостиную первым. Увидел стол.
– О, жирно! Олька, ты чего, банкет накрыла? По-царски!
Он сел на стул. Мой стул. Тот, что я поставила для себя — напротив Диминого. Схватил брускетту. Откусил.
– Камамбер? Ну красота!
Лёха уже доставал пиво. Костик искал розетку для проектора. Андрей вешал куртку на мою вешалку, на которой утром не было ничего, кроме моего пальто.
Дима стоял в дверях. Смотрел на меня. На платье посмотрел? Нет. На стол. На свечи. Я видела, как его взгляд скользнул по скатерти, по бокалам, по тарелкам с золотой каймой. Он понял. На полсекунды в его глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, нет. Просто лёгкая заминка. Как у человека, который перепутал двери.
Но он не сказал: «Ребят, я ошибся, давайте в другой раз». Он не сказал: «Олёк, прости, я не подумал». Он сказал:
– Ты же наготовила, хватит на всех! Круто вообще вышло, да, мужики?
– Огонь! – крикнул Серёга с моего стула.
Я стояла в коридоре. В красном платье. С браслетом на запястье. За моей спиной — пять часов готовки. Впереди — четыре мужика с пивом и финал Лиги чемпионов.
Я взяла Диму за рукав. Отвела в коридор.
– Ты обещал, что будем вдвоём, – сказала тихо, чтобы те четверо не слышали.
– Ну а что такого? – он пожал плечами. – Поедим все вместе. Ты наготовила на роту. Чего пропадать-то? И потом — мы же вместе. Ты и я. Просто ещё мужики.
– Дима, это четырнадцатое февраля. Я готовила для нас. Для двоих. Свечи, вино, платье — видишь?
Он посмотрел. Теперь — на платье.
– Красивое, – сказал он. И тут же: – Ладно, пойдём, матч через двадцать минут. Потом вдвоём посидим.
Потом. Всегда — потом.
Я вернулась на кухню. На столе уже стояло пиво. Банка — на белой скатерти. Рядом с хрустальным бокалом. Серёга подвинул свечу — она мешала видеть стену, на которую проектор уже выводил заставку матча.
Я села в угол дивана. И вспоминала. Потому что это — не первый раз. И не второй. Восемь лет. Каждый праздник.
Новый год. Первый совместный, две тысячи девятнадцатый. Я готовила оливье, шубу, запекала утку. С двух часов дня. Дима позвонил в девять вечера: «Мужики заедут на часок, шампанского выпить». Часок растянулся до трёх ночи. Шесть человек. Я подавала, наливала, резала, мыла. Последнюю тарелку помыла в пять утра. Дима спал.
Мой день рождения, тридцать лет. Я ждала чего-то. Хоть чего-то. Утром Дима ушёл на работу. Вернулся в семь. Без цветов, без подарка. Я спросила:
– Ты помнишь, какой сегодня день?
Он посмотрел на часы.
– Пятница?
В обед прислал сообщение: «С ДР, зай». Вечером привёз розы. Три штуки. С заправки. Одна уже подвяла. Я поставила в вазу и улыбалась — а что мне оставалось.
Восьмое марта. Каждый год: «Дурацкий праздник, коммерция. Не буду участвовать». Восемь раз. Ни цветочка, ни шоколадки, ни открытки.
Четырнадцатое февраля. Восемь лет — ни разу ничего. Ноль. Я однажды спросила: «Дим, а ты мне что-нибудь подаришь?» Он ответил: «За что? За то, что ты моя жена? Так это не заслуга, это выбор». И засмеялся. Громко. Как шутке.
А сам — на свой день рождения заказывал ресторан. Каждый год. Пятнадцать человек, банкетное меню, тосты, конкурсы. Кто организовывал? Я. Кто обзванивал гостей, выбирал меню, договаривался с рестораном, заказывал торт? Я. Кто платил? Мы вместе, из общего бюджета. Но считалось, что это — «для нас обоих».
Для нас обоих. Как и сегодня. «Ну мы же вместе».
Двенадцать праздников в год. Каждый — я готовлю, накрываю, украшаю, убираю. И шесть раз из восьми — Дима приводит друзей. Без предупреждения. «А чего, места же хватает». Шесть раз из восьми я сажусь за стол не как жена, а как обслуга. Подай, принеси, нарежь, помой.
А потом Серёга попросил закуску.
Середина первого тайма. Я сидела в углу дивана. Не смотрела на экран. Смотрела на стол. На мою скатерть с пятном от пива. На сдвинутую свечу. На тарелку с сёмгой — от неё осталась треть, остальное Лёха раскидал по хлебу.
– Олька, подкинь закусочки! – Серёга обернулся ко мне. – Тут заканчивается всё.
Он сказал это так, как говорят официанту в кафе. Не зло — просто привычно. Как будто моя функция в этом доме — подкидывать закусочки.
И тут же добавил, глядя на моё платье:
– О, Олёк, нарядилась! В честь финала, что ли?
Лёха засмеялся. Костик хмыкнул. Дима — Дима тоже засмеялся. Вместе со всеми. Не потому что смешно. Потому что так проще.
Я встала.
– Кухня вон там, – сказала я. – Нож в ящике. Можешь сам.
Серёга поднял брови. Тишина — секунды на две. Потом Дима:
– Оль, ну чего ты? Не обижайся, Серый пошутил.
Пошутил. Конечно.
Я ушла в спальню. Закрыла дверь. Не хлопнула — закрыла. Тихо.
За стеной орали «го-о-ол». Стены тонкие — слышно каждое слово. Серёга: «Видал? Видал?! Красавец!» Дима хохотал. Тот самый смех — громкий, через стену. Пиво шипело. Кто-то стукнул кулаком по столу — наверное, моя тарелка с золотой каймой подпрыгнула.
Я сидела на кровати. В красном платье. В спальне, где горел только торшер. На тумбочке — мой телефон. Я открыла его и долго смотрела на фотографию. Нашу. Свадебную. Я — в белом, Дима — в костюме. Мы улыбаемся. Оба. Я ему тогда верила. Верила, что будет иначе.
Волосы сами заправились за ухо. Я не плакала. Глаза жгло, но слёз не было. Просто жгло.
Прошёл час. Может, больше. Дверь открылась. Дима.
– Олёк, там тарелки закончились. Принеси чистые.
Он стоял в дверях. Смотрел на меня. И не видел. Не видел, что я сижу в темноте. Не видел красного платья. Не видел моих глаз, красных без слёз.
– И ещё, – он зевнул. – Завтра мужики хотят повтор. У нас же удобно. Экран большой. Я сказал — без проблем.
Тарелки. Принеси. И завтра — повтор.
Я почувствовала, как пальцы свело. Левая рука — браслет впился в запястье. Я сжимала кулак и не замечала.
Восемь лет. Пять часов у плиты. Восемь тысяч семьсот рублей. Красное платье — четыре тысячи. Свечи — шестьсот сорок. Вино, скатерть, бокалы, которые я мыла полчаса, чтобы без разводов. И он стоит в дверях и говорит — принеси тарелки. И завтра — повтор.
Я встала.
Дима уже ушёл обратно. Из гостиной — хохот, звук трансляции, лязг вилок по тарелкам.
Я вышла из спальни. Прошла по коридору. Вошла в гостиную.
Четверо мужчин на моём диване. Пиво на моей скатерти. Чипсы рассыпаны рядом с клубникой. Проектор светит на стену. Свеча — одна из четырёх — стоит на подоконнике. Остальные три сдвинуты на край стола, рядом с пустыми банками.
Дима сидел в центре. С банкой пива.
Я подошла к столу. Все замолчали. Не потому что почувствовали — просто я перегородила экран.
– Олёк, подвинься, не видно, – сказал Серёга.
Я взяла свечу. Ту, что на подоконнике. Витую, красную. Триста двадцать рублей.
Наклонилась и задула. Медленно. Дымок поднялся тонкой ниткой.
Потом вторую. Третью. Четвёртую.
Тишина. Даже Серёга молчал.
Я взяла блюдо с остатками сёмги. Посмотрела на него. Три куска. Утром я запекала эту рыбу сорок минут. Выкладывала на лимонную подушку. Соус варила отдельно.
Я подошла к мусорному ведру. Открыла крышку. И вывалила сёмгу в мусор. Тарелку поставила на стол. Пустую.
Лёха отодвинулся. Костик посмотрел на Диму.
– Оль, ты чего? – Дима встал.
– Восемь лет, – сказала я. – Восемь лет я накрываю стол. Двенадцать раз в год. Готовлю, украшаю, мою, убираю. И шесть раз из восьми ты приводишь друзей. Без предупреждения. И я обслуживаю. Подай, принеси, нарежь. «Олька, подкинь закусочки». «Олёк, тарелки закончились».
Серёга встал. Тихо. Потянулся к куртке.
– Сегодня четырнадцатое февраля, – продолжила я. – Ты знаешь, что ни разу за восемь лет ничего мне не подарил? Ни разу. Ни открытки. Ни шоколадки. Ни слова. А я пять часов стояла у плиты. Надела платье. Которое ты даже не заметил.
Дима посмотрел на платье.
– Красное же, – сказал он.
– Да, Дима. Красное. Я купила его два месяца назад. Специально. Для этого вечера. Для нас. Для двоих. А не для финала Лиги чемпионов.
– Оль, ну я же сказал — мы вместе. Я никуда не ушёл. Я здесь, с тобой.
Я усмехнулась. Впервые за вечер.
– «Мы вместе». Ты это говоришь каждый раз. На Новый год — «мы же вместе, просто ещё мужики». На мой день рождения, который ты забыл, — «мы же вместе, просто я закрутился». На каждый праздник, который я готовлю для тебя, а ты делаешь проходным двором, — «мы же вместе».
Я подошла к тумбочке в коридоре. Достала подушку и одеяло. Сложила.
– Завтра повтора не будет, – сказала я. – И послезавтра не будет. Потому что я больше не официантка в собственном доме.
Дима стоял посреди гостиной. Банка в руке. Серёга уже был в куртке. Лёха и Костик тихо выходили в коридор. Андрей забирал пакет с пивом.
– Оль, ну хватит, – Дима поставил банку. – Мужики, вы чего, куда?
Серёга посмотрел на меня. Потом на Диму.
– Дим, мы, наверное, пойдём. Это, ну, спасибо за вечер.
Они ушли. Тихо. Даже Серёга — тихо.
Я стояла с подушкой и одеялом в коридоре. Дима — в гостиной, один. На экране шёл второй тайм. Никто не смотрел.
– Ты куда? – спросил он.
– К Тане. Переночую.
– Из-за футбола? Ты серьёзно?
Я посмотрела на него. На его лицо. Он правда не понимал. Не притворялся. Не понимал. Восемь лет — и не понимал.
– Не из-за футбола, Дима. Из-за того, что ты сказал «мы вместе» — а я за восемь лет ни разу не почувствовала, что мы вместе. Ни разу.
Я надела пальто. Обулась. Взяла сумку.
На пороге обернулась. Гостиная: пустые банки, скатерть с пятнами, опрокинутая свеча — воск застыл красной каплей на белой ткани.
– Тарелки в шкафу, – сказала я. – Мой сам.
Дверь закрылась. Лестница, подъезд, улица. Февраль. Минус восемь. Я стояла у подъезда в красном платье под расстёгнутым пальто и чувствовала, как холод забирается под подол.
И мне было хорошо. Не радостно — нет. Но хорошо. Как бывает, когда наконец перестаёшь ждать того, чего не будет.
У Тани пили чай. Молчали. Потом она сказала:
– Наконец-то.
Я подумала — сколько людей мне это скажут. Все знали. Все видели. Кроме Димы.
Прошло две недели. Живу дома, но в разных комнатах. Дима спит в гостиной. На том самом диване, на котором сидел с друзьями. Скатерть я постирала, но пятно от воска не вывелось. Красное на белом.
Друзья больше не приходят. Серёга написал Диме: «Твоя жена — психованная». Дима показал мне сообщение. Наверное, ждал, что я устыжусь. Я сказала:
– Передай Серёге — нож в ящике. Пусть сам себе режет.
Мама звонила. Сказала: «Олечка, ну ты перегнула. Мужчинам надо с друзьями. Нельзя так. Он же не пьёт, не гуляет — чего тебе ещё надо?»
Чего мне ещё надо. Свечи я выбросила. Новые не покупала. Платье висит в шкафу — не могу надеть и не могу выкинуть. Браслет на запястье — тонкий, серебряный. Подарок самой себе. Единственный за восемь лет, от которого не было стыдно.
Дима каждый вечер приходит на кухню. Молчит. Наливает чай. Иногда говорит: «Оль, ну хватит уже». Не «прости». Не «я понял». Просто — «хватит».
А я думаю.
Перегнула я — что при друзьях, что еду в мусор? Или восемь лет в роли официантки при собственном муже — достаточно, чтобы задуть свечи?