– Тётя Люда, а можно я у тебя переночую? Мне до дома далеко, а завтра рано на работу.
Голос Кристины звучал так жалобно, что я тут же полезла за запасным комплектом постельного белья. Двадцать три года девочке, первая работа в городе, съёмная комната на другом конце – конечно, пусти. Я же не чужая. Я её крёстная.
Сестра моя, Валентина, родила Кристину поздно, в тридцать восемь. Растила одна. Я помогала с первого дня – подгузники, коляска, потом школьная форма, репетиторы по английскому. За двадцать три года я вложила в эту девочку столько, сколько иная мать не вкладывает. И не считала. Зачем считать, когда родная кровь?
Кристина стала приезжать ко мне два-три раза в неделю. Я кормила её ужином, стирала ей вещи, давала с собой контейнеры с едой. Мне было не трудно. Мне было даже приятно – живу одна после развода, квартира двухкомнатная, тихо. А тут – молодая энергия, смех, разговоры за чаем.
Я не заметила, когда всё начало меняться.
Первый звоночек прозвенел в марте. Я открыла шкатулку на комоде – ту самую, с бархатной подкладкой, которую мне подарила мама. В ней я хранила свои украшения. Не бриллианты, нет. Но и не бижутерия. Золотая цепочка с кулоном – подарок мужа на десятилетие свадьбы. Серьги с гранатами – мамины, ещё советские. Кольцо с небольшим сапфиром – купила себе на сорокалетие, три месяца откладывала, восемнадцать тысяч рублей.
Так вот, кольца с сапфиром в шкатулке не было.
Я перерыла весь комод. Проверила ванную, кухню, даже карманы зимнего пальто. Нигде. Подумала – может, сама куда-то переложила и забыла. Бывает же. Мне пятьдесят два, память иногда подводит.
Но через неделю пропали серьги с гранатами.
Мамины серьги. Единственное, что у меня осталось от неё после похорон. Я два дня ходила как больная. Не ела, не спала нормально. Всё искала. И параллельно пыталась вспомнить – кто был в квартире за последние дни?
Сантехник приходил в понедельник, но он работал только в ванной, и я стояла рядом. Соседка Тамара забегала за солью – на тридцать секунд, не больше. И Кристина. Кристина ночевала в пятницу и субботу.
Я отогнала от себя эту мысль. Нет. Не может быть. Только не Кристина. Я же её вырастила. Я же ей доверяю.
Через две недели из шкатулки исчезла золотая цепочка с кулоном.
Та самая, на десятилетие. Муж выбирал её полдня, я это знала, потому что его сестра проговорилась. Он объехал четыре ювелирных магазина. И пусть мы давно развелись, но эта цепочка – она про то время, когда мы ещё были счастливы.
Я стояла перед пустой шкатулкой и чувствовала, как немеют пальцы. Три украшения за месяц. Общая стоимость – тысяч сорок минимум, если по рыночной. Но дело же не в деньгах. Мамины серьги нельзя купить ни за какие деньги. Их больше не существует нигде в мире. Были – и нет.
В ту ночь я не спала до четырёх утра. Лежала и смотрела в потолок. А потом сделала то, что делать не хотела.
Когда Кристина в следующую пятницу приехала ночевать, я сказала, что иду в магазин за хлебом. Вышла. Подождала десять минут у подъезда. Вернулась тихо – дверь специально не захлопнула, а прикрыла.
Коридор. Тишина. Потом – скрип дверцы комода в спальне.
Я зашла в комнату. Кристина стояла у моего комода. Шкатулка была открыта. В её руке – брошь, серебряная, с бирюзой. Последнее, что там оставалось.
Она обернулась. Лицо стало белым.
– Тётя Люда, я просто смотрела.
– Ты просто смотрела? – я услышала свой голос как чужой. – А кольцо моё ты тоже просто смотрела? И серьги мамины?
Она молчала. Потом опустила руку, и брошь тихо звякнула о край комода.
– Мне деньги нужны были, – сказала она. – На свадьбу коплю. Ты же знаешь, как всё дорого.
Я знала, что Кристина встречается с парнем, Артёмом. Знала, что они собираются пожениться. Но я не знала, что для свадебного платья и ресторана годятся мамины серьги с гранатами, проданные в ломбард.
– Где мои вещи? – спросила я.
– Сдала. В «Золотой ломбард» на Ленина. Получила двадцать две тысячи за всё.
Сорок тысяч украшений – за двадцать две. Мамины серьги, которые нельзя вернуть, – за несколько купюр на банкет.
Меня качнуло. Я села на кровать и положила ладони на колени, потому что они тряслись.
– Уходи, – сказала я. – Прямо сейчас.
Она ушла. Забрала свою сумку из прихожей и ушла. Даже не извинилась толком. Только в дверях обернулась и сказала:
– Ты же не будешь в полицию заявлять? Мы же родные.
Родные. Это слово ударило меня как пощёчина.
Я закрыла за ней дверь. Села в прихожей прямо на пол. Сидела долго. В квартире было очень тихо. Только часы на кухне тикали.
На следующий день позвонила Валентина. Сестра.
– Людка, ну ты чего? Кристинка вся в слезах, говорит, ты её выгнала.
– Она украла мои украшения, Валя. Мамины серьги. Кольцо. Цепочку.
Пауза. Я ждала, что сестра скажет – ужас, кошмар, я с ней поговорю, она всё вернёт.
– Ну слушай, – Валентина вздохнула. – Ну молодая, ну глупая. Свадьба на носу, нервничает. Не в полицию же за это. Ты ей крёстная, в конце концов. Разберитесь по-семейному.
Я молчала.
– А серьги мамины? – спросила я. – Их же не вернуть теперь.
– Ну что серьги. Серьги – это вещь. А Кристинка – живой человек. Твоя крестница. Ты что, из-за железок семью рвать будешь?
Железки. Мамины серьги – железки.
Я положила трубку. Руки уже не тряслись. Внутри стало холодно и пусто, как в той шкатулке.
За следующие две недели Валентина звонила ещё четыре раза. Каждый разговор начинался одинаково – «Людка, ну хватит дуться». Ни одного слова про возврат денег. Ни одного «извини» от Кристины. Только требования простить. Забыть. Не портить настроение перед свадьбой.
А потом пришло приглашение.
Розовый конверт с золотыми вензелями. «Кристина и Артём приглашают вас разделить радость» – и дата, и адрес ресторана. Ресторан, к слову, «Империал» на набережной. Банкет на шестьдесят человек. Я потом узнала – сто двадцать тысяч за зал, не считая еды и музыки.
На мои двадцать две тысячи из ломбарда, видимо, купили салфетки.
Я покрутила приглашение в руках. Положила на стол. Достала шкатулку – пустую, с бархатной подкладкой, на которой остались вмятины от украшений. Провела пальцем по тому месту, где лежали серьги.
И тут мне пришла идея.
Не знаю, откуда она взялась. Может, от злости. Может, от обиды. А может, от того, что за двадцать три года я заслужила хотя бы извинение, а получила слово «железки».
Я пошла в ювелирный магазин. Купила маленькую бархатную коробочку – красивую, тёмно-синюю, с серебряной застёжкой. Четыреста пятьдесят рублей. Дома вырезала из плотной бумаги прямоугольник. И написала на нём ровным почерком: «Это на память о твоей чести. Тётя Люда».
Вложила записку в коробочку. Защёлкнула. Завернула в подарочную бумагу. Перевязала лентой.
Три недели до свадьбы я жила обычной жизнью. Ходила на работу. Готовила ужин на одну персону. Стирала только свои вещи. Иногда открывала пустую шкатулку и смотрела на вмятины.
Валентина звонила ещё дважды. Во второй раз – уточнить, приду ли я на свадьбу.
– Приду, – сказала я. – Конечно приду. Подарок уже готов.
День свадьбы. Июнь, суббота, жара тридцать два градуса. «Империал» на набережной – белые шары, живые цветы, арка из роз на входе. Красиво. Дорого.
Я надела серое платье. Без украшений – надевать-то уже нечего. На шее – пусто, в ушах – пусто. Восемь лет я носила мамины серьги почти каждый день. Теперь мочки ушей казались голыми и беззащитными.
Зашла в зал. Шестьдесят человек – родня, друзья, коллеги. Кристина в белом платье, пышном, с длинным шлейфом. Красивая. И на шее у неё – тонкая золотая цепочка. Не моя. Новая, купленная, наверное, на те же деньги.
Она увидела меня, и что-то дрогнуло в её лице. Но быстро взяла себя в руки. Улыбнулась. Подошла.
– Тётя Люда, я рада, что ты пришла!
Она потянулась обнять меня. Я позволила. Обняла в ответ. И тут же отстранилась.
– Поздравляю, – сказала я.
Банкет шёл своим чередом. Тосты, смех, «горько». Ведущий с микрофоном. Конкурсы. Потом – время подарков. Гости выстроились в очередь. Конверты с деньгами, большие коробки с посудой, один парень подарил микроволновку.
Я стояла в конце очереди. Коробочка лежала в сумке. Маленькая, тёмно-синяя, с серебряной застёжкой. Я чувствовала её через ткань, как гранату с выдернутой чекой.
Очередь двигалась. Пять человек передо мной. Три. Один. Мне стало жарко, хотя в зале работал кондиционер.
Я подошла к столу, за которым сидели молодожёны. Кристина улыбалась. Артём, её муж, тоже – широко и довольно.
Ведущий протянул микрофон.
– А вот и крёстная невесты! Людмила, что вы пожелаете молодым?
Я взяла микрофон. Руки не дрожали. Совсем.
– Я хочу подарить Кристиночке особенный подарок, – сказала я. – Он маленький. Но очень ценный. Ценнее всего, что здесь сегодня дарили.
Протянула коробочку. Кристина взяла. Посмотрела на меня – глаза блестели, она ведь ждала чего-то хорошего, наверное, серёжки новые или кулон. Она же знала, что я всегда дарю щедро. На восемнадцатилетие я ей подарила золотую подвеску за пятнадцать тысяч. На окончание колледжа – часы за двенадцать.
Она открыла коробочку.
Внутри – бумажный прямоугольник. Белый. С ровными буквами.
Кристина прочитала. И я видела, как краска отхлынула от её лица. Как побелели губы. Как пальцы сжали коробочку так, что костяшки проступили через кожу.
– Что там, Кристинка? – крикнула подруга с соседнего стола. – Покажи!
Кристина молчала. Артём заглянул ей через плечо. Прочитал. Посмотрел на меня, потом на Кристину.
– Что это значит? – спросил он.
Тишина расползлась по залу, как пятно на белой скатерти. Шестьдесят человек перестали жевать и смотрели на нас.
Я забрала микрофон обратно.
– Это значит, – сказала я спокойно, – что моя крестница за последний месяц вынесла из моей квартиры три золотых украшения. В том числе мамины серьги – единственное, что у меня осталось от покойной матери. Сдала всё в ломбард за двадцать две тысячи. И ни разу не извинилась. Ни она, ни её мать. Поэтому в коробочке – не серьги, не кольцо. Там записка. На память.
Зал молчал. Потом кто-то охнул. Потом заговорили все сразу.
Валентина вскочила со стула.
– Люда, ты с ума сошла?! Зачем ты это делаешь?! На свадьбе!
– А когда мне было это делать, Валя? – я повернулась к ней. – Когда ты четыре раза звонила мне и говорила «забудь»? Когда твоя дочь даже не позвонила извиниться? Три украшения, Валя. Одно из них – мамино. Наше с тобой мамино. И ты назвала их железками.
Валентина открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
Артём встал. Он смотрел на Кристину. Она плакала. Тушь текла чёрными дорожками по щекам.
– Это правда? – спросил он тихо.
Кристина кивнула.
Я положила микрофон на стол. Взяла сумку. Развернулась и пошла к выходу. Шестьдесят пар глаз провожали меня. Я слышала шёпот за спиной. Слышала, как Валентина начала что-то говорить, но запнулась.
Вышла на набережную. Солнце садилось за реку. Было тепло и тихо.
Я села на лавочку. Достала телефон. Посмотрела на пустой экран. Ни одного сообщения.
Внутри было пусто. Не хорошо и не плохо. Просто пусто. Как шкатулка с бархатной подкладкой.
Прошёл месяц. Кристина не звонит. Валентина не звонит тоже. От общих родственников я узнала, что свадьба после моего ухода продолжилась, но настроение было испорчено. Артём якобы устроил Кристине скандал в тот же вечер. Они не развелись, но «начало не задалось» – так сказала двоюродная тётка по телефону.
Ещё сказала, что половина родни считает меня героиней. А вторая половина – что я сумасшедшая, которая испортила девочке праздник.
Деньги за украшения мне никто так и не вернул. Мамины серьги пропали навсегда – из ломбарда их выкупил кто-то чужой через тридцать дней. Я ходила узнавать. Продали. Безвозвратно.
Иногда я открываю пустую шкатулку. Провожу пальцем по вмятинам. И думаю – а надо ли было вот так, при всех? Может, хватило бы просто не прийти? Или поговорить наедине?
А потом вспоминаю слово «железки». И мне перестаёт быть стыдно.
Перегнула я тогда, на свадьбе? Или сделала то, что давно надо было?