– Слушай, Нина, я тут свои шкафы перебирала и поняла, что нам срочно нужны твои детские вещи, ну те, брендовые комбинезоны, которые ты от дочки оставила, и кроватка из бука, ты же их всё равно в кладовке солишь, а мне рожать через два месяца, короче, завтра Виктор за ними заедет, готовь тюки, – Галина произнесла это таким будничным тоном, словно попросила передать соль за обедом, а не потребовала отдать имущество стоимостью в три моих зарплаты.
Я продолжала чистить лук для зажарки. Кожура была сухой, ломкой, она липла к влажным пальцам, а едкий сок уже начал щипать глаза. Я не замерла и не выронила нож. Наоборот, я начала вгрызаться лезвием в сочную луковицу с такой силой, что нож с глухим, тяжелым стуком ударялся о деревянную доску, а пальцы, сжимающие рукоятку, онемели от напряжения. Обалдеть можно. Просто запредельная наглость. Галочка, сестра моего мужа, которая за последние три года ни разу не поинтересовалась, как дела у её племянницы, вдруг вспомнила про «семейную взаимовыручку».
– Вещи, значит? – я медленно выдохнула, стараясь не моргать, чтобы слезы от лука не потекли по щекам. – Галь, а с чего ты взяла, что они еще у меня? Пять лет прошло. Дочка уже в школу пошла.
– Ой, не смеши меня, Нинка, – Галина вальяжно уселась на мой кухонный табурет, даже не сняв своего длинного пальто, от которого за версту несло сыростью и какими-то тяжелыми, приторными духами, напоминающими запах подгнивших лилий. – Ты же у нас Плюшкин. Каждую тряпочку в вакуумный пакет, каждый чепчик в коробочку. Виктор сказал, что кладовка у вас забита под завязку. Так что не жадничай. Тебе они точно больше не понадобятся, ты вон какая замотанная, куда тебе второго. А мне в декрете копейка лишней не будет, сама понимаешь.
Я посмотрела на неё через плечо. Галина сидела, рассматривая свой свежий маникюр ядовито-розового цвета. На столе перед ней стояла пустая кружка с засохшим ободком от кофе, которую мой муж, Виктор, не удосужился убрать перед уходом. В кухне гудел старый холодильник, надрывно так, с присвистом, будто жаловался на жизнь. За окном шел нудный осенний дождь, и мокрый асфальт блестел под светом фонарей, как рыбья чешуя. В прихожей капал зонт Галины – кап, кап, кап – методично отсчитывая секунды моего тающего терпения.
Я вспомнила, как покупала эти вещи. Это был мой личный сорт безумия. Пять лет назад я пахала на двух работах. Утром – в аптеке, вечером – отчеты для частной фирмы. Моя спина тогда превратилась в один сплошной зажатый нерв, а лак на ногтях всегда был облупленным, потому что на маникюр не было ни времени, ни сил. Я экономила на себе, ходила в одних сапогах три сезона, подклеивая подошву «Моментом». А всё для того, чтобы у моей долгожданной дочки было всё самое лучшее. Тот комбинезон из мериносовой шерсти я заказывала из Финляндии, ждала месяц. Кроватку из массива бука мы с мамой выбирали, везли через полстраны. Каждая вещь была пропитана моим трудом, моими бессонными ночами и моей любовью.
А Галина? Галочка все эти годы жила «в поиске себя». То она на курсах астрологии, то в сетевом маркетинге, то просто «устала от токсичного мира». За квартиру ей платила их с Виктором мать, а на развлечения она частенько подсасывала деньги из нашего бюджета, когда Витенька, добрая душа, втайне от меня переводил сестренке «на витаминки».
– Я их продала, Галя, – сказала я, сбрасывая нарезанный лук на раскаленную сковородку.
Масло яростно зашипело, брызнув мне на запястье. Я даже не вздрогнула от боли. В нос ударил резкий, едкий запах жареного лука, смешанный с ароматом пригоревшего жира.
– В смысле – продала? – Галина даже подпрыгнула на табуретке. – Когда? Кому? Ты что, с ума сошла? Это же семейные вещи!
– Месяц назад выставила на Авито и продала пакетом. И кроватку, и коляску, и вещи. Деньги пошли на оплату школы развития для дочки. Так что извини, Витенька зря будет бензин жечь.
Вот тут я и увидела её истинное лицо. Маска «милой беременной родственницы» сползла мгновенно. Лицо Галины перекосилось, губы истончились, а в глазах вспыхнула такая неприкрытая ярость, что мне на секунду стало не по себе. Она вскочила, опрокинув табуретку.
– Ах ты, дрянь меркантильная! – завизжала она так, что за стеной заплакал соседский ребенок. – Продала она! Сволочь ты, Нина! Ты же знала, что я беременна! Ты специально это сделала, чтобы мне насолить! Жадная корова, всё под себя гребешь! Да эти вещи по праву должны были быть моими!
– По какому праву, Галя? – я медленно повернулась к ней, сжимая в руке деревянную лопатку. – По праву того, что ты палец о палец не ударила в этой жизни? Или по праву того, что твой брат позволяет тебе вытирать о нас ноги?
– Да мой брат тебя из нищеты вытащил! – продолжала орать Галина, брызгая слюной. – Если бы не Витька, ты бы до сих пор в своей хрущевке с мамой ютилась! Эта квартира и всё, что в ней есть – наше! Поняла? Наше! И я добьюсь, чтобы он тебя вышвырнул на улицу, как шелудивую собаку!
Я молча слушала этот поток грязи. В голове было удивительно ясно. Знаете, это чувство, когда долго-долго терпишь шум телевизора, а потом просто выдергиваешь шнур из розетки? И наступает божественная тишина.
– Уходи, Галя, – тихо сказала я. – Прямо сейчас. Иначе я вызову полицию.
– Да вызывай хоть спецназ! – она схватила свою сумку и вылетела из кухни, напоследок так хлопнув входной дверью, что с полки в прихожей упала моя любимая вазочка.
Я не стала её поднимать. Я просто стояла и смотрела на сковородку, где лук уже начал превращаться в черные угольки. В квартире пахло гарью и ненавистью.
Виктор вернулся через час. Он не зашел, он ворвался. Даже не разулся, оставив на моем свежевымытом линолеуме грязные, жирные следы от ботинок. От него пахло перегаром и дешевыми сигаретами – верный признак того, что он уже успел «посоветоваться» с друзьями в гараже.
– Ты что устроила, Нина? – он навис надо мной, раздувая ноздри. – Ты зачем Гальку до истерики довела? Она беременная, у неё тонус, а ты ей в лицо – «продала вещи»! Ты понимаешь, что ты предательница? Мы семья! Мы должны помогать родным!
– Витя, сними обувь, – сказала я, продолжая смотреть в окно. Дождь усилился, капли барабанили по стеклу: тук-тук, тук-тук.
– Да плевать мне на твои полы! – заорал он, ударив кулаком по столу. Кружка подпрыгнула и со звоном покатилась по полу. – Где вещи? Галька сказала, что ты врешь. Что ты их просто спрятала, чтобы ей не отдавать. Открывай кладовку! Прямо сейчас!
– Ключи у меня, Виктор. И я ничего не открою. Вещи действительно проданы.
– Ты... ты крыса, – он процедил это сквозь зубы, и в его голосе было столько презрения, что у меня внутри что-то окончательно перегорело. – Ты всегда была такой. Жадной до каждой копейки. Деньги, шмотки, бренды... Тьфу! Да если бы я знал, какая ты сука, я бы на тебя и не посмотрел никогда. Короче, так. Завтра ты отдаешь Гальке деньги за эти вещи. Столько, сколько они стоили новыми. Иначе...
– Иначе что, Витя? – я наконец повернулась к нему.
– Иначе я подаю на развод и забираю свою долю квартиры! Посмотрим, как ты запоешь в коммуналке! Обалдеть, какая ты наглая стала, Нина. Забыла, кто в доме хозяин?
Я медленно выдохнула. Вкус желчи во рту стал почти невыносимым. Я подошла к комоду в спальне, достала из самого дальнего угла папку с документами. Виктор шел за мной, продолжая извергать проклятия.
– Смотри сюда, «хозяин», – я выложила на кровать выписку из ЕГРН и брачный договор. – Эту квартиру я купила на деньги от продажи бабушкиного наследства еще до нашего брака. Ты здесь только прописан. А по брачному договору, который ты подписал, не глядя, перед нашей свадьбой – помнишь, ты тогда еще строил из себя благородного рыцаря, которому «твои метры не нужны»? – так вот, по нему всё имущество, приобретенное до брака, остается за владельцем. И даже то, что мы платили за ремонт вместе, не дает тебе права на долю.
Виктор замер. Он смотрел на бумаги, и я видела, как в его голове медленно, со скрипом, проворачиваются шестеренки. Его лицо из багрового стало каким-то серым, землистым.
– Ты... ты это заранее спланировала? – прошептал он. – Ты с самого начала мне не доверяла?
– Я доверяла тебе пять лет, Витя. Пока ты не начал таскать деньги из дома для своей сестры. Пока ты не начал называть мои вещи «нашими», когда тебе это выгодно. А теперь – собирай манатки.
– Нин... ну ты чего... – его тон мгновенно сменился на просящий. – Ну погорячился я. Ну Галька насела, мать звонила, плакала... Ты же знаешь, я вспыльчивый. Давай спокойно всё обсудим. Какой развод? У нас же дочка...
– Дочка не будет видеть, как отец вытирает ноги о мать. Собирайся, Витя. Я уже вызвала мастера. Через сорок минут замки будут сменены.
Процесс сбора вещей был коротким и техничным. Я не плакала, не кричала. Я просто достала из кладовки огромные черные мешки для мусора – те самые, на сто двадцать литров, особо прочные. Начала сгребать его вещи из шкафа. Его рубашки, которые я лично гладила по воскресеньям, его джинсы, его дурацкие футболки с надписями. Всё летело в мешки бесформенной массой.
– Нина, остановись! – он бегал за мной по комнате, пытаясь перехватить руки. – Куда я пойду в такой дождь? К матери? У неё там ремонт, спать негде!
– К Галочке иди, Витенька. Она же у нас такая семейная, такая заботливая. Вот пусть она тебя и приютит. Заодно обсудите, как выгодно перепродать мои вещи.
Я выставила первый мешок в тамбур. Потом второй. Виктор стоял в дверях, сжимая в руках свою бритву и зарядку от телефона. Выглядел он жалко – помятый, небритый, с бегающими глазами. Куда делся тот «хозяин», который минуту назад обещал выкинуть меня на улицу?
– Ключи на стол, Виктор. Прямо сейчас.
Он швырнул связку на тумбочку. Ключи звякнули о дерево – звонко, холодно. Он подхватил мешки и вышел в подъезд. Я захлопнула дверь и повернула замок на два оборота. Щелк-щелк.
Через полчаса приехал мастер. Хмурый мужик в синей спецовке, пахнущий машинным маслом и табаком. Он молча выковырял старую личинку, вставил новую. Лязг металла прозвучал для меня как победный салют.
Когда он ушел, я вернулась на кухню. Выключила плиту – зажарка окончательно превратилась в уголь. Выбросила сковородку в мусорное ведро. Мне было не жалко. Вместе с ней я выбросила семь лет своей жизни, проведенных в попытках быть «хорошей женой» для паразитов.
Я налила себе бокал вина, который хранила для особого случая. Села у окна. В квартире наступила тишина. Божественная, звенящая тишина. Никто не орал, не требовал ужина, не вонял дешевым табаком.
Реалистично ли я смотрю на вещи? Да. Завтра я подам на развод. Будут суды, будут звонки от свекрови с проклятиями, Галина будет лить крокодильи слезы во всех соцсетях. Ипотеку за ту маленькую студию, которую я сдаю, мне теперь придется тянуть одной, и это будет тяжело. Придется опять брать дополнительные смены, опять экономить на помаде и новых колготках.
Но когда я представила, что завтра утром я проснусь в этой тишине. Что мне не нужно будет прятать свои вещи и свои чувства. Что в моем доме больше не будет чужих людей, которые считают мою доброту слабостью... Мне стало так легко, что я впервые за долгое время глубоко вздохнула.
Завтра я пойду в магазин и куплю себе новые обои для кухни. Светлые, без всяких там цветочков. Просто чистый, белый цвет. Начну всё с чистого листа.
А Галина... пусть рожает. Надеюсь, она найдет в себе силы заработать на комбинезон из мериноса сама. Или хотя бы научится говорить «спасибо» прежде, чем требовать.
Жизнь не стала прекрасной в один миг. Она просто стала моей. Без примеси чужой наглости и вранья.
Выдохнула. Кажется, я наконец-то дома.
А вы бы отдали свои дорогие вещи родственникам мужа просто потому, что они им «нужнее»?