– Лена, я тебе всё объясню, – Костя стоял в прихожей, не снимая ботинок. Глаза бегали. Куртка расстёгнута, рубашка мятая, от него пахло сигаретами и чужой квартирой.
Я уже знала. Соседка Валя видела, как нашу серебристую «Камри» днём увёз какой-то мужик. Не на эвакуаторе. Сел и уехал. С ключами.
Восемь лет я жила с этим человеком. Восемь лет тащила на себе ипотеку, продукты, коммуналку. А он «искал себя». Находил в основном карточные столы у друзей.
– Где машина, Костя?
Он молчал. Потом сел на табуретку в коридоре и закрыл лицо руками.
– Я проиграл, – сказал глухо. – Виталику. В очко.
Машину, которую я покупала на свои деньги. Двести восемьдесят тысяч рублей я копила полтора года, работая на двух работах. Парикмахерская днём, маникюр на дому вечером. Клиентки, лаки, ножницы, больная спина. А он проиграл её в карты за один вечер. За один вечер, понимаете?
Я не кричала. Не плакала. Стояла и смотрела на него. И внутри что-то затвердело. Как цемент, который наконец схватился.
– Костя, ты же обещал, – я говорила ровно. – После того раза с телевизором. После холодильника. Обещал.
Он поднял голову. Глаза красные, губы дрожат.
– Лен, я отыграю. Завтра пойду к Виталику, договорюсь.
Это я уже слышала. Три года назад он проиграл телевизор – новый, за сорок тысяч. Сказал «отыграю». Не отыграл. Два года назад – холодильник. Я уже молчу про мелочи: дрель, шуруповёрт, золотую цепочку, которую мне мама на тридцатилетие подарила.
Каждый раз одно и то же. «Отыграю». «Больше не буду». «Последний раз». А я каждый раз покупала заново. На свои.
– Нет, – сказала я. – Ты не пойдёшь. Я пойду.
Он вытаращил глаза.
– Куда?
– К Виталику. Играть.
Костя нервно хохотнул. Потом понял, что я не шучу.
– Лен, ты с ума сошла. Ты же не умеешь.
А вот тут он ошибался. Очень сильно ошибался.
Я умела. Ещё как умела. Мой дед, Николай Степанович, всю жизнь резался в карты. Не в казино – в компаниях, в гаражах, на дачах. И меня научил. Мне было двенадцать, когда я впервые обыграла его в «дурака». В четырнадцать – в преферанс. В шестнадцать дед сказал: «Ленка, у тебя память как у компьютера. Ты карты считаешь, сама того не понимая».
Он был прав. Я запоминала, какие карты вышли. Не специально – просто они оставались в голове, как картинки. Дед говорил, что это редкость. Что большинство людей играют на удаче, а я играю на математике.
Но я не играла уже пятнадцать лет. С тех пор, как вышла замуж. Костя не знал. Я не рассказывала. Зачем? Карты в нашей семье были его болезнью, а не моим талантом.
На следующее утро я позвонила Виталику. Он взял трубку не сразу.
– Виталик, это Лена. Жена Кости.
Пауза.
– Здравствуй, Лен. Если ты насчёт машины, то Костя сам–
– Я хочу сыграть, – перебила я. – Поставлю деньги. Если выиграю – машина моя. Если проиграю – деньги твои.
Он молчал секунд пять. Потом засмеялся. Не зло – снисходительно. Как смеются мужики, когда женщина говорит про футбол или карбюратор.
– Лен, ну это же несерьёзно.
– Пятьдесят тысяч, – сказала я. – Наличными. Сегодня вечером. У тебя дома. Позови Генку и Славу. Как обычно.
Пятьдесят тысяч – это были мои последние накопления. Все, что лежало на карте «на чёрный день». И вот он наступил – чернее некуда.
Виталик помолчал ещё.
– Ладно, – сказал. – В восемь. Но я предупреждаю – играем по-взрослому. Без скидок на пол.
– Мне скидки не нужны.
Костя стоял в дверях кухни и слышал весь разговор. Лицо белое. Пальцы вцепились в дверной косяк.
– Лена, не надо. Я запрещаю.
Я повернулась к нему. Посмотрела снизу вверх. Он высокий, метр восемьдесят пять. А я – метр шестьдесят два. Но в тот момент он казался мне маленьким. Очень маленьким.
– Ты проиграл мою машину, – сказала я тихо. – Мою. Не свою. Ты не заработал на неё ни рубля. Ни одного. Поэтому ты сейчас сядешь и будешь молчать. А я пойду и верну то, что ты просрал.
Он открыл рот. Закрыл. Отвернулся и ушёл в комнату.
Я достала из шкафа дедову колоду. Старую, потёртую, с золотыми рубашками. Дед подарил мне её перед смертью. Сказал: «Ленка, колода – это инструмент. Как скальпель у хирурга. Чужой не бери». Я тасовала карты, и пальцы сами вспоминали движения. Пятнадцать лет прошло, а руки помнили.
Весь день я сидела за кухонным столом. Раскладывала. Считала. Вспоминала комбинации, вероятности, дедовы уроки. К вечеру пальцы гудели, но голова работала чётко. Как будто внутри включился механизм, который просто ждал.
В восемь я стояла у двери Виталика. Обычная панельная пятиэтажка на окраине. Третий этаж, обшарпанный подъезд, запах кошек и борща. За дверью – смех, бубнёж, стук стаканов.
Открыл Виталик. Широкий, мясистый, с золотой печаткой на мизинце. Окинул меня взглядом. Я была в обычных джинсах и свитере, волосы в хвост, никакой косметики. Пятьдесят тысяч лежали в конверте во внутреннем кармане куртки.
– О, пришла всё-таки, – он ухмыльнулся и отступил. – Проходи. Мужики уже ждут.
В комнате за круглым столом сидели Генка и Слава. Генка – тощий, нервный, с ухватками мелкого жулика. Слава – молчаливый здоровяк с бородой. На столе – пепельница, бутылка водки, стаканы, колода.
Увидев меня, Генка присвистнул.
– Э, Виталь, это что за цирк?
– Это Ленка, Костина жена, – Виталик сел на своё место. – Хочет машину отыграть. Пятьдесят штук ставит.
Генка захохотал. Слава промолчал, только посмотрел на меня внимательно. Чуть прищурился.
– А Костя-то знает? – спросил Генка.
– А это не Костино дело, – ответила я и села за стол. – Давайте играть.
Первые три раздачи я проиграла. Специально. Дед учил: «Сначала покажи, что слабая. Пусть расслабятся. Пусть думают, что ловить нечего». Я ставила мало, сбрасывала рано, морщилась как будто от расстройства. Генка подмигивал Виталику. Виталик наливал себе водку. Слава молчал.
Семь тысяч я отдала за первый час. Казалось бы – мало. Но это был расчёт. Я смотрела, как они играют. Генка блефовал через раз – дёргал мочку уха перед крупной ставкой. Виталик играл прямолинейно, ставил только на сильных руках. Слава – единственный серьёзный игрок. Считал. Думал. Но медленно. Слишком медленно.
На четвёртой раздаче я начала играть по-настоящему.
– Двадцать, – сказала я и положила купюры на стол.
Генка посмотрел на свои карты. Потянулся к мочке уха. Блеф.
– Тоже двадцать.
Виталик сбросил. Слава подумал и поддержал.
Я открылась. Двадцать. Ровно.
Генка побледнел. Славу я обыграла на следующей раздаче. И на следующей. И ещё на двух.
Через два часа я была в плюсе на сорок три тысячи. Генка нервно курил у окна. Виталик покраснел, перестал наливать, начал считать карты – но получалось у него плохо. Слава играл молча и проигрывал с достоинством.
– Может, хватит? – буркнул Генка. – Бабе везёт, бывает.
– Не везёт, – сказала я. – Я считаю. Каждую карту. Ты блефуешь, когда трогаешь ухо. Виталик ставит только на девятнадцати и выше. А Слава думает слишком долго и теряет темп. Это не везение. Это арифметика.
Тишина. Генка убрал руку от уха, как будто его ужалили. Виталик уставился на меня. Слава – впервые за вечер – улыбнулся. Коротко, уголком рта.
– Ладно, – Виталик сглотнул. – Чего ты хочешь?
– Машину. Документы, ключи, прямо сейчас. Я забираю свои деньги и забираю машину. Мы квиты.
Виталик потёр лоб. Он проиграл мне больше, чем стоила «Камри». Если считать честно – он ещё и оставался должен. Но я не жадничала. Мне нужна была машина.
– По рукам, – сказал он наконец.
Ключи лежали на тумбочке в прихожей. Документы он достал из ящика стола. Я взяла всё, встала и пошла к двери.
– Лен, – позвал Слава. Я обернулась. – Дед научил?
Я кивнула.
– Хороший был дед, – сказал Слава.
Я вышла из подъезда. Машина стояла во дворе, между ржавой «Газелью» и «Приорой» без бампера. Серебристая, чистая, моя. Я села за руль. Руки тряслись. Не от страха – от напряжения, которое два с половиной часа держала внутри, не выпуская наружу. Четыре часа назад мне казалось, что я всё потеряла. А сейчас ключ повернулся, двигатель завёлся, и в салоне пахло моим освежителем – ванильным, который Костя ненавидел.
Я не поехала домой.
Я поехала к брату. Лёша жил на другом конце города, в однушке на двенадцатом этаже. Он открыл дверь в трениках и футболке, удивлённо посмотрел на меня, потом на часы – было одиннадцать ночи.
– Лен? Что случилось?
– Мне нужна твоя помощь, – сказала я. – Переоформи машину на себя.
Лёша нахмурился. Он знал про Костю. Знал про карты, про телевизор, про холодильник. Он четыре года говорил мне «уходи от него», а я четыре года отвечала «он исправится».
– Рассказывай, – сказал Лёша и поставил чайник.
Я рассказала. Про машину, про Виталика, про игру. Лёша слушал молча. Потом присвистнул.
– Ты серьёзно? Обыграла троих мужиков в очко?
– Дед научил.
Лёша покачал головой.
– Ладно, допустим. Но зачем на меня-то оформлять?
– Потому что если оставить на мне – он опять проиграет. Или продаст. Или заложит. Ты же его знаешь, Лёш. Он найдёт способ. А если машина на тебе – он до неё не дотянется.
Лёша долго молчал. Потёр подбородок. Посмотрел в окно на ночной двор, где под фонарём стояла моя серебристая «Камри».
– Лен, это же его машина тоже. Вы в браке.
– Нет, Лёш. Это не его машина. Он не вложил в неё ни копейки. Я работала на двух работах полтора года. Он за это время ни разу не принёс домой зарплату целиком. Три раза проигрывал аванс. Дважды занимал у соседей и не отдавал – отдавала я. За восемь лет брака я потеряла из-за его карт больше четырёхсот тысяч рублей. Четыреста тысяч, Лёш. Это две мои годовые зарплаты.
Лёша поставил передо мной кружку. Чай пах мятой, как мамин.
– Он же устроит скандал.
– Устроит. Но машины у него не будет.
На следующее утро мы поехали в ГИБДД. Я оформила договор купли-продажи на Лёшу. За символическую сумму – десять тысяч рублей. Всё по закону. Машина стала Лёшиной.
А потом я поехала домой.
Костя сидел на кухне. Небритый, в той же рубашке. Перед ним стояла чашка остывшего кофе.
– Ты где была? – спросил тихо.
– Забрала машину.
Он поднял голову. В глазах мелькнуло что-то – облегчение? надежда?
– Правда? Отыграла?
– Отыграла.
– Лен! – он вскочил, потянулся обнять. – Лен, ты – молодец! Я знал, что ты–
– Я оформила её на Лёшу.
Он замер с вытянутыми руками. Как будто на паузу поставили.
– Что?
– Машина теперь Лёшина. По документам. Я буду ею пользоваться, но ты к ней отношения не имеешь. Ни продать, ни заложить, ни проиграть ты её больше не сможешь.
Костя опустил руки. Лицо его поменялось – от растерянности к обиде, от обиды к злости. Это было как переключение каналов.
– Ты не имела права.
– Я имела полное право. Машина была моя. Я её купила. Ты её проиграл. Я её отыграла. И я решила, где ей быть.
– Это предательство! – он повысил голос. – Ты за моей спиной, с моим братом–
– С моим братом, – поправила я. – И за твоей спиной – потому что тебе нельзя доверять. Восемь лет, Костя. Восемь лет я тебе верила. Телевизор, холодильник, дрель, цепочка мамина, теперь машина. Четыреста тысяч рублей. Ты знаешь, сколько это маникюров? Две тысячи шестьсот маникюров, Костя. Я посчитала.
Он открыл рот, но я не дала ему сказать.
– Я не развожусь. Пока. Но машина останется у Лёши. И если ты хочешь жить в этой квартире – ты пойдёшь к врачу. К наркологу. Потому что лудомания – это болезнь, а не хобби.
Костя ударил кулаком по столу. Кружка подпрыгнула, кофе выплеснулся на клеёнку.
– Ты меня унизила!
– Нет, Костя. Ты сам себя унизил, когда поставил на кон машину жены. А я просто перестала это терпеть.
Он схватил куртку и вышел, хлопнув дверью. Стекло в кухонном окне задребезжало.
Я осталась одна. Вытерла кофе со стола. Бросила тряпку в раковину. Село напротив окна и посмотрела во двор. Машины внизу не было – она стояла у Лёши, на подземной парковке, куда Костя даже не знает кода.
Тихо стало. Гудел холодильник – новый, купленный после того, как Костя проиграл старый. На полке стоял телевизор – тоже новый, тоже мой. Вся квартира была моя. Вся жизнь была моя. Только муж – чужой.
Я сидела и думала: а правильно ли я сделала? Не с машиной – с машиной правильно. А с оформлением на Лёшу. Может, это и правда предательство? Может, надо было поговорить? Дать ещё один шанс?
Но сколько их уже было – шансов? Пять? Десять? Двадцать? После каждого проигрыша – слёзы, обещания, неделя нормальной жизни. А потом снова звонок от Виталика: «Лен, Костя проиграл, приезжай, забери его». И я ехала. Забирала. Прощала.
Не в этот раз.
Прошло три недели. Костя вернулся через два дня – молча, с сумкой. Ночевал у матери, та ему, видимо, объяснила, что жена права. Или просто выгнала – Антонина Петровна женщина жёсткая.
К наркологу он не пошёл. Сказал, что «сам справится». Машину не упоминал, но я видела, как он косится в окно каждое утро – туда, где раньше стояла «Камри». А там пусто. Машина у Лёши. Я езжу на ней на работу, забираю у брата утром, ставлю вечером к нему. Неудобно? Да. Но зато спокойно.
Друзья Кости молчат. Виталик, говорят, рассказывает всем в гаражах, как его «баба Костина раздела в карты». Генка перестал здороваться. Слава один раз кивнул мне на улице – молча, с уважением.
Мама моя сказала: «Лена, ты правильно сделала с машиной, но с оформлением на Лёшу – перегнула. Это как мужу по рукам дать. Он мужчина, для него это удар».
А подруга Наташка сказала наоборот: «Молодец, что на брата записала. Иначе через месяц опять проиграл бы».
Костя ходит тихий. Не злой – именно тихий. Как будто из него воздух выпустили. Иногда я ловлю его взгляд – не обиженный, а растерянный. Он не понимает, как его жена, которая восемь лет молчала и терпела, вдруг села за карточный стол и обыграла его друзей.
А я и сама иногда не понимаю. Сижу на кухне, мою посуду и думаю: дед бы гордился. Или ругался бы? Он ведь тоже говорил – «карты до добра не доводят». Но при этом научил меня считать.
Машина стоит у Лёши. Костя к врачу не идёт. Мы живём в одной квартире, спим в одной кровати, но между нами – пустота. Как карточный стол, за которым никто не сел.
Правильно я сделала, что оформила машину на брата? Или перегнула – и надо было оставить на себе, дать мужу шанс доказать, что он изменился?