Рубильник
– Мужики, тише, тише, она спит, – донеслось из прихожей, и следом грохнула входная дверь так, что с полки в коридоре упала рамка с фотографией нашей свадьбы. Стекло не разбилось. Жаль.
Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Было два часа семь минут ночи – я видела красные цифры будильника на тумбочке. Завтра, то есть уже сегодня, в шесть мне вставать. Смена в регистратуре начинается в восемь, но сначала надо завезти Катю в садик, а садик открывается в семь, и если я не поймаю первый автобус, то опоздаю, и Людмила Петровна снова сделает замечание при всех, и я снова буду смотреть в стол и кивать, потому что она права, и это будет самое унизительное в том, что она права.
В гостиной загрохотало. Кто-то сдвинул журнальный столик. Потом засмеялись – громко, по-мужски, без оглядки.
– Давай сюда, давай! Ставь вот тут!
Звяканье бутылок. Шуршание пакетов. Я слышала, как Игорь говорит что-то вполголоса, но его приятели голоса не понижали вовсе. Один из них, кажется Серёга, заорал на всю квартиру:
– Игорёк, где у тебя пульт?!
У тебя. Квартира называется «у тебя». Хорошо.
Я встала. Нашарила ногами тапки – один укатился под кровать, я не стала искать, пошла в одном. Халат застегнула только на верхнюю пуговицу – руки не слушались. На кухне в темноте капала вода из крана, которую Игорь обещал починить с марта. На дворе стоял ноябрь. Я прошла мимо крана, не останавливаясь, нашла стакан, налила воды и выпила стоя у раковины, глядя в черное окно.
За стеклом мокрый асфальт блестел под фонарем, как лакированный. Шел мелкий дождь, почти туман. Где-то далеко проехала машина, и красные огни ее растворились в темноте. Тихо. На улице было тихо.
В гостиной ударил гром телевизора. Комментатор завопил что-то про штрафной удар, и следом заорали уже все разом.
Я поставила стакан. Посмотрела на часы на микроволновке. Два часа двенадцать минут.
Я вспомнила, как покупала этот холодильник. Не мы покупали – я. Это был май позапрошлого года, Игорь тогда «временно не работал» – он «временно не работал» с завидной регулярностью, по два-три месяца кряду, и каждый раз это было «временно» и каждый раз по уважительной причине: то начальник козёл, то коллектив не тот, то «не моё». Я тогда взяла подработку – печатала по ночам какие-то договоры для юридической конторы, по рублю за знак. Спина болела так, что утром я не могла сразу разогнуться, вставала с кровати в три приема: сначала садилась, потом опускала ноги, потом поднималась, держась за тумбочку. Игорь в это время спал. Вот холодильник я на эти деньги и купила. Серебристый, большой. Игорь тогда сказал: «Хорошая машина». И открыл его, достал пиво.
А диван в гостиной, на котором сейчас сидела его компания? Диван я брала в рассрочку. Двенадцать месяцев, каждый месяц списывалось с карты четыре тысячи шестьсот рублей. Я помню эту сумму до копейки, потому что каждый раз, когда она списывалась, я пересчитывала остаток и думала, на чем сэкономить. На обедах на работе – брала из дома. На колготках – носила до последнего, зашивала стрелки. На кино – не ходила вообще. Двенадцать месяцев.
Из гостиной донесся хохот. Потом звук открываемой бутылки. Потом снова телевизор.
Я стояла на кухне в одном тапке и смотрела на щиток. Он висел у нас в коридоре, прямо у входа, серая металлическая коробочка с поворотным рычагом. Старый дом, старая проводка. Рычаг один на всю квартиру.
Я не знаю, в какой момент я это решила. Я просто пошла к щитку. Линолеум в коридоре был холодный под босой ногой. Рамка с нашей свадебной фотографией лежала на полу – я переступила через неё.
Открыла щиток. Рычаг смотрел вверх.
В гостиной шумели. Комментатор надрывался.
Я взялась за рычаг и повернула его вниз.
Тишина наступила мгновенно. Телевизор умер на полуслове. Свет погас. Из гостиной не донеслось ни звука – секунды три мужчины соображали, что произошло. А потом:
– Эй, эй, что за...
– Свет вырубился!
– Игорян, что случилось?
Я не двигалась. Стояла у щитка в темном коридоре и ждала.
Игорь появился из гостиной с телефоном-фонариком в руке. Луч ударил мне прямо в лицо. Он увидел меня, увидел мою руку на рычаге щитка, и что-то в его лице изменилось. Веселость слетела, как листва в октябре.
– Марин, ты чего...
– Ничего, – сказала я. Голос у меня был спокойный. Я сама удивилась, какой он спокойный. – Я выключила свет.
– Ты... зачем?
– Потому что второй час ночи, Игорь. Потому что я встаю в шесть. Потому что Катя спит.
За его спиной в темноте гостиной зашевелились. Кто-то тоже включил фонарик на телефоне.
– Мариш, ну ты чего, мы тихо...
– Тихо? – я переспросила, не повышая голоса. – Серёга орал на всю квартиру, слышно было сквозь закрытую дверь и подушку.
Игорь шагнул ближе, понизил голос:
– Ну не при людях, а? Давай включи, мы досмотрим и всё, обещаю, я скажу им...
– Нет.
Он моргнул.
– Что – нет?
– Нет. Свет я не включу. Матч не досмотрите. Здесь.
Из гостиной вышел Серёга – большой, в расстегнутой клетчатой рубашке, с банкой пива в руке. Он прищурился в темноте, разглядывая меня.
– Слушай, ну ты это... нельзя так, да? Мы же не буяним, футбол просто...
Я посмотрела на него. Потом на пиво в его руке. Потом снова на него.
– Это моя квартира, – сказала я. – Мне решать, что здесь можно, а что нельзя.
Серёга открыл рот и закрыл. Игорь дернул его за рукав:
– Серый, иди, иди.
Серёга пожал плечами и исчез обратно в темноту.
Игорь остался. Мы стояли в коридоре с его телефонным фонариком между нами.
– Марина, – начал он, и я услышала в его голосе смену регистра. Теперь там была обида. Обиженный Игорь был даже хуже наглого Игоря, потому что обиженного Игоря полагалось жалеть. – Я нормально провести время хотел, с друзьями, ты понимаешь? Ты всегда так, я приглашу людей – ты против, я...
– Игорь.
– Что?
– Который час?
Он посмотрел на телефон.
– Два... два шестнадцать.
– Два шестнадцать. Ночи.
Он молчал.
– Когда ты предупредил меня, что придут люди?
Молчание.
– Вот именно. Никогда. Ты пришел в два ночи, с компанией, без звонка, без слова. В квартиру, где спит ребенок.
– Катька крепко спит, она не...
– Не смей, – сказала я тихо. Так тихо, что он замолчал сразу. – Не надо про Катю. Ты не знаешь, как она спит. Ты не знаешь, потому что не ты её укладываешь. Не ты читаешь ей сказки. Не ты встаешь ночью, когда ей плохо.
Я чувствовала, как у меня сводит пальцы на рычаге щитка. Не от злости даже. От усталости.
– Значит так, – продолжила я. – Твои друзья сейчас забирают своё и уходят. Вежливо. Тихо. Если кто-то будет скандалить в подъезде – вызову полицию. Матч можете досмотреть у Серёги. Или у кого там есть квартира, где в два ночи не спят дети.
Игорь смотрел на меня. В темноте я не видела его выражения, только телефонный свет снизу делал из него что-то из хоррора.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Он помолчал. Потом, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл в гостиную. Я слышала, как там зашептались. Потом начали собираться – загремели бутылки, кто-то пробормотал что-то неразборчивое и явно недовольное. Минут через пять в коридоре стало людно. Четверо мужиков, двое из которых я знала от силы в лицо, гуськом прошли мимо меня к выходу. Серёга, проходя, сказал в пространство:
– Всё, всё, уходим, хозяйка сказала.
В его голосе было что-то похожее на уважение. Или мне показалось.
Дверь закрылась.
Игорь остался в прихожей. Он не смотрел на меня – возился с курткой, вешал на крючок с излишней тщательностью, как будто это требовало полной концентрации.
– Марина, ты унизила меня перед людьми.
Я нашарила выключатель в коридоре и нажала. Свет вернулся – желтый, теплый, безжалостный. Игорь при свете выглядел так себе. Мятая футболка. Пятно на джинсах. Взгляд в сторону.
– Нет, – сказала я. – Ты сам пришёл в два ночи без предупреждения. Я просто не помогала тебе делать вид, что это нормально.
Он наконец посмотрел на меня.
– И что теперь?
– Теперь ты идёшь спать. Молча. Или не идёшь, не знаю, это твое дело. Но на кухне не греми – мне в шесть вставать.
Он прошёл мимо меня в спальню. Не хлопнул дверью – просто закрыл. Это было даже хуже хлопка.
Я вернулась на кухню. Кран всё ещё капал. Я постояла рядом, потом взяла тряпку и подсунула её под капающее место – так немного тише. Поставила чайник. Достала кружку.
Пока закипала вода, я сидела на табурете и смотрела в окно. Дождь всё так же шёл – мелкий, упорный, ноябрьский. Асфальт блестел. Фонарь качался на ветру, и его отражение в луже качалось вместе с ним.
Я думала о том, что надо наконец записаться к юристу. Не потому что сегодня что-то случилось страшное. Ничего страшного не случилось, если смотреть со стороны – муж привёл друзей, жена выключила свет, друзья ушли. Бытовая история. Но я думала о юристе, потому что сегодняшнее было не само по себе. Сегодняшнее было финальным кирпичом в стену, которую я строила последние несколько лет из всего, из каждого вот такого эпизода, из каждого «ну ты чего», из каждого «при людях», из каждого рычага щитка, который мне приходилось трогать самой.
Чайник щёлкнул.
Я налила кипяток. Бросила пакетик. Смотрела, как вода темнеет.
За окном фонарь всё качался. Дождь шёл. Где-то в ночи проехала ещё одна машина.
Завтра я позвоню Наташе – она юрист, мы вместе учились. Давно не звонила, но она поймёт. Наташа всегда понимала.
А потом переклею обои в гостиной. Я всегда хотела светлые – не эти темно-зеленые, которые выбрал Игорь, потому что «так мужественно». Светлые, почти белые, с едва заметным рисунком. Чтобы комната казалась больше.
Я обхватила кружку двумя руками. Она была горячая, почти обжигала ладони, но я не отпускала.
За стеной, в спальне, было тихо.
За окном шёл дождь.
Я пила чай.