– Тимурчик, это Лида из двадцать второй. Помоги ей, она разводится. Ты же юрист.
Суббота. Девять утра. Я стоял в коридоре в трусах и футболке, с зубной щёткой в руке. В дверях — мама, за ней — соседка Лидия, пятьдесят пять лет, красное лицо, мятая куртка, в руках пакет с бумагами.
– Мам, ты могла бы предупредить, – сказал я.
– А чего предупреждать? Ты же дома. Лида, проходи, не стесняйся.
Лидия прошла в кухню. Села за стол. Достала из пакета бумаги — свидетельство о браке, выписка из Росреестра, какие-то расписки. Разложила веером.
Я закрыл дверь ванной. Дочистил зубы. Надел штаны. Вышел. Сел напротив. И час — ровно час, я засёк — объяснял Лидии, что квартира, купленная до брака, не делится, что совместно нажитое определяется по дате приобретения, что ей нужен нотариус и перечень документов. Рисовал схему на салфетке. Она кивала, записывала в блокнот корявым почерком.
Потом встала. Сложила бумаги обратно в пакет.
– Спасибо, – сказала она. Не мне — маме. – Роза, спасибо, что договорилась.
И ушла.
Мне — ни слова. Час моего времени. Суббота. Единственный выходной.
Я сел на кухне. Снял очки — привычка, когда думаю, снимаю и кладу перед собой. Потёр переносицу.
– Мам, я не работаю бесплатно. Это моя профессия.
Она мыла посуду. Повернулась, руки мокрые, полотенце через плечо.
– Ой, тебе жалко, что ли? Соседка же. Она мне десять лет в магазин ходила, когда у меня спина болела. А ты — час посидел, какие проблемы.
Какие проблемы. Час юридической консультации. Пять тысяч рублей — стандартная цена. Моя цена. На табличке у двери кабинета написано: «Консультация — 5 000 руб.» Её каждый клиент видит.
Но соседи не клиенты. Соседи — это мамина валюта. «Мой сын — юрист» — она произносила это как «мой сын — волшебник». С гордостью и правом распоряжения.
Десять лет. С тех пор, как я получил диплом в шестнадцатом. Я закончил юрфак, мама работала поваром в школьной столовой, тянула одна — отец умер, когда мне было двенадцать. Она продавала пироги по выходным, чтобы заплатить за репетиторов. Я помню её руки — красные, потрескавшиеся, пахнущие тестом. Я ей всем обязан. Я это знаю. И она это знает.
И пользуется.
Не со зла. Она не злой человек. Она — щедрый. Она всю жизнь отдавала: пироги соседям, время подругам, деньги — когда были — сестре в Уфу. Она привыкла отдавать. И мои часы работы она воспринимала так же — как пироги. Испёк, раздал, все довольны.
Через три дня пришёл следующий. Мужик с пятого этажа, Анатолий. Приватизация. Пришёл без звонка, без предупреждения.
– Роза Хамитовна сказала — вы бесплатно помогаете.
Я помог. Бесплатно. Сорок минут.
Через два дня — женщина из соседнего подъезда. Наследство.
Через неделю — парень двадцати трёх лет, мамин друг друзей. Трудовой спор.
Шесть человек за месяц. Шесть бесплатных консультаций. Тридцать тысяч рублей мимо кассы — моей кассы, из которой я плачу аренду кабинета, налоги, связь.
Я сел вечером с блокнотом. Посчитал. Привычка юриста — всё фиксировать. За десять лет — с шестнадцатого по двадцать шестой — мама привела, направила, пообещала примерно восемьдесят человек. Некоторых я помнил по именам, некоторых — нет. Консультации, советы, звонки «на минутку, но ты же юрист». Иногда — полноценная работа: составить заявление, проверить договор, написать жалобу.
Восемьдесят консультаций. По пять тысяч каждая — минимум. Четыреста тысяч рублей.
Я снял очки. Положил на блокнот. Потёр глаза. Четыреста тысяч — это моя аренда кабинета за полтора года. Это новая машина для мамы — подержанная, но нормальная, не развалюха. Это отпуск, которого у меня не было три года.
Но мама не считала. Мама считала пироги — сколько муки, сколько яиц, сколько масла. Мои часы она не считала. Они были бесплатные. Как воздух.
– Мам, – сказал я на следующий день. Приехал специально, в будний вечер. – Мне нужно тебе кое-что сказать.
Она резала капусту для пирога. Нож стучал по доске — быстро, уверенно. Руки с короткими ногтями, натруженные, сильные.
– За десять лет я бесплатно проконсультировал около восьмидесяти человек. По твоим просьбам. Это четыреста тысяч рублей упущенного дохода. Ты хоть раз спросила — могу ли я? Хочу ли?
Она перестала резать. Повернулась.
– Ты неблагодарный, – сказала она. Тихо, без крика. Это было хуже крика. – Я тебя вырастила одна. Одна, Тимур. Пироги пекла на продажу, чтобы ты учился. И ты мне — про деньги? Для людей время жалко?
Для людей. Не для мамы — для людей. Людей, которые приходили, получали, уходили и забывали. Лидия из двадцать второй даже спасибо не сказала — мне. Маме — сказала. А мне, который час рисовал схемы на салфетке, — нет.
– Мам, я не про деньги. Я про уважение к моей работе.
– Какое уважение? Ты юрист — помоги людям! Тебе что, от этого убудет?
Убудет. Четыреста тысяч убыло. Восемьдесят субботних утр убыло. Двести часов жизни — убыло.
Но я не сказал этого. Потому что она заплакала. Тихо, без звука, капуста на доске, нож в руке, слёзы по щекам.
Я ушёл. В груди — камень, привычный, тяжёлый. Тот, который появляется, когда мама плачет из-за тебя. Тот, который давит — ты виноват, ты неблагодарный, ты считаешь деньги, пока она считала пироги.
Через неделю мама позвонила.
– Тимурчик, Геннадий Петрович из четырнадцатой. Его затопили, управляющая компания не реагирует. Ему нужна помощь с иском. Я сказала — ты поможешь.
Я молчал. Пять секунд. Десять.
– Мам, я поговорю с ним. Но это работа.
– Он пенсионер, Тимур. Пенсия двадцать две тысячи. Какая работа? По-человечески помоги.
По-человечески. Это слово она вкладывала как ключ в замок — поворот, и дверь открывается. «По-человечески» означало: бесплатно, без вопросов, с благодарной улыбкой и маминым пирогом в качестве гонорара.
Геннадий пришёл. Папка — толстая, сантиметра три. Акты осмотра, фотографии, переписка с управляющей компанией, ответы-отписки. На полноценную работу — не на час. На три минимум.
– Роза Хамитовна сказала — вы поможете, – сказал он. Стеснялся. Мял кепку в руках. – Бесплатно, по-соседски.
Я посмотрел на папку. На его руки — крупные, водительские, с жёлтыми мозолями. На кепку, которую он мял. Пенсионер. Шестьдесят три года. Затопленная квартира.
– Геннадий Петрович, я посмотрю документы. Но я назначу консультацию. Как положено.
Он не понял.
– Роза же сказала.
– Роза — моя мама. А юрист — я. Это разные вещи.
Он ушёл. Растерянный. Мама перезвонила через двадцать минут.
– Тимур, что ты творишь? Человек пришёл за помощью, а ты его выставляешь!
– Я его не выставляю. Я назначаю консультацию.
– Платную?!
– Мам, я юрист. Не волонтёр.
Она бросила трубку. Два дня не звонила. Потом позвонила — голос нормальный, будто ничего не было.
– Тимурчик, приезжай в субботу. Пирог будет.
Я приехал. И на маминой кухне сидели трое. Геннадий Петрович из четырнадцатой — с папкой. Лидия из двадцать второй — вернулась, с новыми вопросами. И незнакомая женщина, Вера из восьмой — что-то про дарственную.
Мама стояла у плиты. Пирог в духовке. Чай заварен. Три стула для «клиентов», четвёртый — для меня.
– Вот, Тимурчик, – сказала мама. Улыбнулась. Голос громкий, на весь коридор. – Люди ждут. Ты же юрист — помоги. Не жадничай.
Не жадничай. При трёх посторонних людях. На маминой кухне, где пахнет яблочным пирогом и тестом. «Не жадничай» — как щелчок по носу, публичный, ласковый, безжалостный.
Геннадий отводил глаза. Лидия листала телефон. Вера сидела прямо, руки на коленях.
Я стоял в дверях. Очки на носу. Ручка в кармане рубашки — привычка, всегда при себе. Пальцы сами потянулись к ней — покрутить, подумать.
Я надел очки плотнее. Сел на четвёртый стул. Посмотрел на Геннадия.
– Геннадий Петрович, давайте папку.
Он подвинул папку. Я раскрыл. Начал читать. Акт осмотра — составлен с ошибками, нужно переделать. Переписка с УК — шесть писем, ни одного ответа по существу. Фотографии — потолок, стены, вздувшийся ламинат.
Час. Я работал час. Делал пометки. Объяснял — что подавать, куда, в какой срок. Геннадий кивал, записывал. Мама стояла у плиты и улыбалась — вот, мол, помогает, добрый мальчик.
Когда я закончил, достал из портфеля бланк. Белый, с шапкой: «ИП Хасанов Т.Р., юридические услуги, ИНН, ОГРНИП». Вписал дату. Вписал услугу — «юридическая консультация по вопросу возмещения ущерба от затопления».
Вписал сумму: пять тысяч рублей.
Поставил печать. Расписался.
Положил перед Геннадием.
– Геннадий Петрович, с вас пять тысяч. Консультация юриста. Чек — вот.
Тишина. Мама перестала улыбаться. Лидия подняла глаза от телефона. Вера вжала голову в плечи.
– Тимур, – мама произнесла моё имя так, как произносят приговор. – Что ты делаешь?
– Работаю, мам. Как повар получает за обед — юрист получает за консультацию.
– Он пенсионер!
– Я знаю. Пять тысяч — стандартная цена. У любого юриста в городе — столько же. У некоторых — больше.
Геннадий полез в карман. Достал кошелёк. Старый, потёртый, на кнопке. Отсчитал пять купюр по тысяче. Положил на стол.
– Правильно, – сказал он. Негромко, спокойно. – Работа есть работа. Спасибо, Тимур. Толково объяснил.
Я взял деньги. Пересчитал при всех. Достал телефон. Открыл приложение благотворительного фонда — «Старость в радость», помощь пожилым. Перевёл пять тысяч. Показал экран — всем, кто сидел за столом.
– Вот квитанция, – сказал я. – Пять тысяч — в фонд помощи пожилым людям. Геннадий Петрович, ваши деньги пойдут тем, кому нужнее. Но они заплачены — за работу. Потому что работа стоит денег. Любая работа.
Я повернулся к Лидии и Вере.
– Если вам нужна консультация — я готов. Пять тысяч рублей. Чек выпишу. Деньги можете проверить — каждый рубль уйдёт в фонд. Но бесплатно я больше не работаю. Десять лет хватит.
Лидия встала. Молча взяла сумку. Ушла. Вера посидела ещё секунду, потом тоже поднялась.
– Спасибо, Роза, – сказала Вера маме. – Мы, наверное, в другой раз.
Они ушли. Остались я, мама и Геннадий. Геннадий собрал папку, кивнул, вышел. В дверях обернулся:
– Тимур, а за иск сколько возьмёшь?
– Пятнадцать тысяч. Составление, подача, сопровождение.
– Договорились. Позвоню на неделе.
Дверь закрылась. Мама стояла у плиты. Пирог остывал на столе — яблочный, золотистый, с корочкой.
Она молчала. Я снял очки. Положил на стол. Потёр переносицу.
– Мам.
– Ты меня опозорил, – сказала она. Не крикнула — произнесла. Ровно, тяжело. – Перед людьми. На моей кухне. Деньги с пенсионера взял.
– И отдал в фонд для таких же пенсионеров.
– Это не важно! Люди видели, как мой сын берёт деньги с соседа!
– Люди видели, как юрист берёт оплату за работу. Мам, повар бесплатно обеды не раздаёт. Ты сама — сколько лет пироги на продажу пекла? Три рубля за штуку, пять рублей за штуку, потом пятьдесят, потом сто. Ты брала деньги за пироги. Потому что это — твоя работа. А моя работа — юриспруденция. И она стоит денег.
Мама отвернулась к окну. Плечи опустились. Руки — те самые, натруженные, красные — сцепились перед фартуком.
Я надел очки. Встал. Взял портфель.
– Пирог забери, – сказала она в спину. Голос треснул.
Я забрал кусок. Завернул в салфетку. Вкусный. Как всегда.
Ехал домой по пустой дороге. Пирог лежал на пассажирском сиденье. Пах яблоками и корицей. За окном — фонари, жёлтые, через равные промежутки.
Четыреста тысяч за десять лет. Восемьдесят бесплатных консультаций. Двести часов. И один чек на пять тысяч — который всё изменил.
Я не чувствовал правоты. И вины не чувствовал. Чувствовал — пусто. Как после долгого экзамена, когда выходишь в коридор и не понимаешь, сдал или нет.
Прошло две недели. Мама не разговаривала пять дней. На шестой позвонила.
– Ты меня опозорил перед людьми, – сказала она. Первая фраза, без «здравствуй».
– Мам, я не тебя опозорил. Я обозначил границу.
– Какую границу? Я мать! У матери нет границ!
– У юриста — есть.
Она бросила трубку. Позвонила на следующий день. Поговорили о другом — погода, давление, помидоры на даче. Про юристов и соседей — ни слова.
Геннадий позвонил, как обещал. Я составил иск. Пятнадцать тысяч, чек, всё официально. Управляющая компания получила повестку. Геннадий доволен. Рассказал маме — та промолчала.
Лидия и Вера больше не приходили. Лидия, говорят, наняла юриста на стороне. За семь тысяч консультация. На две тысячи дороже, чем у меня. Но зато — не «мамин сын», а «настоящий специалист». Мне было не обидно. Мне было смешно.
Мать перестала обещать мои услуги соседям. Но при встречах во дворе говорит новую фразу. Я слышал — шёл мимо лавочки, где она сидела с подругами.
– У меня сын — юрист. Хороший. Но платный.
Она произнесла «платный» так, будто это слово из медицинской карты. Диагноз. Хроническое. Неизлечимое.
Подруги кивали. Одна спросила:
– А сколько берёт?
– Пять тысяч, – мама вздохнула. – Даже с соседей.
Я прошёл мимо. Не обернулся.
В субботу она прислала сообщение: «Приезжай, пирог испекла». Без восклицательного знака. Без «тимурчик». Просто — «приезжай, пирог испекла».
Я приехал. Пирог стоял на столе. Яблочный. Рядом — чай в моей старой кружке, с трещиной на ручке.
Мы сидели молча. Она резала пирог, я ел. Вкусный. Как всегда.
– Мам, – сказал я, когда доел. – Спасибо за пирог.
– На здоровье, – ответила она. И добавила, не глядя: – Этот — бесплатно.
Я улыбнулся. Она — нет. Но уголок губ дрогнул.
Мы не помирились. Мы не поссорились. Мы — на границе. Той самой, которую я провёл чеком за пять тысяч рублей.
Я перегнул — взял деньги с пенсионера при маме? Или по-другому она бы не поняла, что моё время — не её собственность?