— Мама, да что ты устроила! Мы же для тебя старались!
Голос Кати срывался, руки дрожали. Она стояла посреди комнаты и не узнавала собственную мать — ту самую, которая всегда улыбалась, всегда понимала, всегда была на её стороне.
Антонина Васильевна сидела на стуле у окна, сжимая в руках старую фотографию. Лицо её было серым, губы сжаты в тонкую линию.
— Старались? — переспросила она тихо. — Вы даже не спросили меня. Ни разу.
А ведь ещё месяц назад всё было совсем по-другому...
Катя влетела в квартиру, едва не сбив с ног мужа Лёшу, который выходил из кухни с чашкой чая.
— Лёш! Мама звонила! Согласилась!
— На что согласилась?
— Переехать к нам! Ну, то есть мы к ней. В её квартиру. Она сама предложила!
Лёша поставил чашку на тумбочку.
— Погоди. Антонина Васильевна предложила вам с ней жить? Серьёзно?
— Представляешь! Говорит — одной тяжело, здоровье уже не то, а квартира большая, трёхкомнатная. Зачем ей одной столько места? Давайте, говорит, съезжайтесь ко мне, будем вместе.
— А наша однушка?
— Сдадим! Ипотеку будем гасить. Лёш, это же идеально! Маме помощь, нам — экономия. И Славику места больше будет.
Славик — их пятилетний сын — в этот момент выбежал из комнаты, услышав своё имя.
— Мам, а что? Куда едем?
— К бабушке жить будем, зайчик! Там комната большая, игрушки все поместятся!
Славик запрыгал от радости. Он обожал бабушку Тоню — она всегда пекла ему пирожки с яблоками и разрешала смотреть мультики допоздна.
Через неделю начали перевозить вещи. Квартира Антонины Васильевны была в старом доме на окраине — потолки высокие, комнаты просторные, но ремонт не делали лет двадцать.
Катя ходила по комнатам и мысленно уже всё переделывала. Эти жуткие обои в цветочек — долой. Старый сервант с хрусталём — на дачу или на помойку. Ковёр на стене — это вообще что такое, какой год на дворе?
— Мам, мы тут немножко обновим, ладно? — спросила она за ужином. — А то как-то... устарело всё.
Антонина Васильевна кивнула.
— Делайте, конечно. Я сама понимаю — молодым нужно по-современному. Только вы уж меня предупреждайте, что менять будете.
— Конечно, мамочка!
Катя чмокнула мать в щёку и побежала звонить Лёше — обсуждать план ремонта.
Начали с малого. Лёша в выходные снял старые обои в большой комнате, поклеили новые — светлые, модные. Антонина Васильевна посмотрела, покивала.
— Красиво. Светлее стало.
Окрылённые успехом, пошли дальше. Катя давно косилась на сервант — огромный, тёмный, занимал полстены в гостиной.
— Мам, а давай сервант этот уберём? Он же места столько съедает! Поставим современную стенку, лёгкую, воздушную.
Антонина Васильевна нахмурилась.
— Сервант? Но он же ещё от бабушки твоей остался...
— Ну и что? Он старый, облезлый весь. Мам, ну посмотри объективно — это же прошлый век!
Мать помолчала, потом махнула рукой.
— Ладно. Делайте как знаете.
Сервант вынесли на следующий день. Катя даже не заглянула внутрь — Лёша с другом просто подхватили его и потащили к мусорке.
Антонина Васильевна стояла у окна и смотрела, как они грузят его в кузов. Катя этого не видела — она уже листала каталог мебели на телефоне.
Потом взялись за кухню. Старые шкафчики, ещё советские, скрипели и еле держались. Катя заказала новый гарнитур — белый, глянцевый, красивый.
— Мам, тут надо будет кое-что выкинуть, чтобы новая мебель влезла. Вот эта тумбочка, например.
Антонина Васильевна вздрогнула.
— Тумбочка? Но там же...
— Да что там может быть важного? Старые кастрюли?
Катя открыла дверцу, заглянула внутрь. Какие-то банки, коробки, свёртки.
— Вот видишь — хлам один. Выкинем, и дело с концом.
Она не стала разбираться, просто сгребла всё в мусорный мешок. Тумбочку Лёша разобрал и вынес.
На следующее утро Антонина Васильевна спросила:
— Катя, а ты не видела... там в тумбочке коробка была. Жестяная такая, с цветами.
— Не помню. Может, выкинули случайно. А что там было?
Мать замолчала. Потом тихо сказала:
— Ничего. Ерунда всякая.
И ушла к себе в комнату.
Катя пожала плечами и вернулась к делам. Надо было ещё шторы новые повесить — старые, тяжёлые, с кистями, её раздражали. Она заказала лёгкие рулонные — практичные и современные.
Славик бегал по квартире, радовался переменам. Ему нравилось всё новое — и обои, и шкаф в его комнате, и даже унитаз, который Лёша поменял (старый, по словам Кати, был «позорище»).
— Бабуль, а тебе нравится? — спросил он однажды.
Антонина Васильевна погладила его по голове.
— Нравится, внучек. Красиво.
Но Славик, несмотря на свои пять лет, почувствовал что-то неладное. Бабушка улыбалась, но глаза у неё были грустные.
Через месяц квартира преобразилась. Светлые стены, новая мебель, никаких ковров и хрусталя. Катя была довольна — наконец-то жильё стало похоже на человеческое.
— Лёш, осталось только балкон разобрать и кладовку, — сказала она вечером. — Там такой завал — страшно заглядывать.
— В выходные займусь.
В субботу Лёша открыл дверь кладовки и присвистнул. Там было навалено всего — коробки, чемоданы, какие-то свёртки, старая одежда.
— Тёщ, тут что выкидывать, что оставить? — крикнул он.
Антонина Васильевна вышла из комнаты, опираясь на палочку — ноги в последнее время болели всё сильнее.
— Погоди, я посмотрю...
— Да ладно, мам, сиди, — Катя отмахнулась. — Мы сами разберёмся. Там же хлам один, я уверена.
Она начала вытаскивать вещи. Старые пальто — в мешок. Чемодан без ручки — туда же. Коробка с какими-то тряпками...
— Стой! — голос Антонины Васильевны прозвучал резко, непривычно.
Катя обернулась. Мать стояла в дверях кладовки, лицо бледное.
— Эту коробку не трогай.
— Мам, да там просто тряпки какие-то...
— Это не тряпки. — Антонина Васильевна подошла, забрала коробку из рук дочери. — Это вещи твоего отца. Последние, что от него остались.
Катя замерла. Отец ушёл из жизни, когда ей было двенадцать. Она почти не помнила его — только запах табака и большие руки, которые подбрасывали её к потолку.
— Мам, я не знала...
— Конечно, не знала. Ты ни разу не спросила.
Антонина Васильевна прижала коробку к груди и ушла к себе. Дверь закрылась тихо, но этот звук показался Кате громче любого хлопка.
Лёша почесал затылок.
— Может, не надо было сегодня...
— Лёш, я правда не знала.
Катя стояла посреди кладовки и впервые за месяц почувствовала что-то похожее на сомнение.
Вечером она постучала в комнату матери.
— Мам, можно?
Тишина. Потом — тихое «входи».
Антонина Васильевна сидела на кровати, перед ней на покрывале лежали вещи из коробки. Старая рубашка. Часы с треснувшим стеклом. Записная книжка. Фотография — молодой мужчина с усами, улыбается.
— Это папа? — Катя села рядом.
— Да. Ему тут тридцать два. За год до того, как...
Она не договорила.
— Мам, прости. Я правда не хотела...
— Ты много чего не хотела, — тихо сказала Антонина Васильевна. — И сервант не хотела выбрасывать — но выбросила. А в нём, между прочим, наш с папой свадебный сервиз лежал. Мне бабушка на свадьбу подарила.
Катя похолодела.
— Мам, ты же не сказала...
— А ты спросила? — мать подняла на неё глаза. — Хоть раз спросила — что в этом серванте? Что в этой тумбочке? Что мне дорого, что нельзя трогать?
— Я думала — это просто старые вещи...
— Для тебя — старые. Для меня — вся жизнь.
Она взяла фотографию мужа, погладила пальцем.
— В той жестяной коробке, которую ты выкинула, были письма. Папины письма ко мне. Он писал их, когда в командировках был. Тридцать писем. Я их перечитывала каждый год, в его день.
У Кати перехватило горло.
— Мам...
— Шторы, которые ты сняла — я их сама шила. Двадцать лет назад, когда Лёнечка родился. Сидела ночами, строчила. Думала — вот, сынок подрастёт, будет смотреть в окно через мамины шторы...
Лёнечка — Катин старший брат. Он уехал работать на север десять лет назад и почти не приезжал.
— Я не знала, что они такие важные...
— Ты многого не знала. Потому что не спрашивала.
Антонина Васильевна собрала вещи обратно в коробку, закрыла крышку.
— Я не против перемен, Катя. Я понимаю — вам нужно по-своему, по-современному. Но вы же даже не поинтересовались. Просто пришли и всё снесли. Как будто меня тут и нет. Как будто моя жизнь — это хлам, который пора на помойку.
— Мама, мы не так...
— Я знаю, что вы не со зла. — Мать вздохнула. — Но от этого не легче.
Катя сидела молча. В голове крутились картинки: сервант, который Лёша тащит к мусорке. Тумбочка, разобранная на части. Шторы, скомканные в мешок. И мама — стоит у окна и смотрит вслед.
— Что мне делать, мам? Как исправить?
— Не знаю, — честно ответила Антонина Васильевна. — Сервиз не вернёшь. Письма не вернёшь. Можно только... не повторять.
Она встала, подошла к шкафу, достала альбом — толстый, старый, с потёртыми уголками.
— Вот это — точно не трогайте. Тут все наши фотографии. С самого начала.
Катя взяла альбом, открыла первую страницу. Молодые родители на свадьбе. Мама в белом платье, папа в костюме. Счастливые, смеющиеся.
— Красивые какие...
— Молодые были. Глупые. — Антонина Васильевна слабо улыбнулась. — Как вы сейчас.
Она села рядом с дочерью, начала листать альбом. Вот папа на даче, строит беседку. Вот мама с маленьким Лёнечкой на руках. Вот Катя — пухлый младенец в кружевном чепчике.
— Мам, а это кто?
— Это тётя Зина, папина сестра. Она нам этот сервант и подарила, на новоселье. Сама из Риги привезла, на поезде тащила.
Катя закрыла глаза. Сервант от тёти Зины, которая везла его через полстраны. Письма от папы, которые мама хранила тридцать лет. Шторы, сшитые ночами для новорождённого сына.
И она — просто взяла и выкинула. Потому что «устарело».
— Мам, прости меня.
— Простила уже. — Антонина Васильевна обняла дочь. — Ты же моя девочка. Глупая, но моя.
Они сидели так долго, листали альбом, и мама рассказывала. Про каждую фотографию, про каждую вещь, про каждого человека. Катя слушала и думала — почему она не спрашивала раньше? Почему решила, что всё знает лучше?
На следующий день Катя поехала к мусоркам. Надежды было мало, но она должна была попытаться. Серванта, конечно, не нашла — его наверняка уже забрали. Но в куче строительного мусора за домом обнаружила тумбочку — точнее, её дверцу. Забрала с собой.
Потом написала объявление в местную группу — ищу советский сервиз, готова купить. Откликнулись несколько человек, она ездила смотреть, но нужного не нашла.
— Мам, я ищу. Может, найду такой же...
— Такой же не будет, — покачала головой Антонина Васильевна. — Но спасибо, что пытаешься.
В выходные Катя привезла новые шторы — не рулонные, а тяжёлые, с кистями. Похожие на те, что выкинула.
— Мам, это, конечно, не те самые... Но я подумала...
Антонина Васильевна долго смотрела на шторы. Потом молча обняла дочь.
Славик крутился рядом, не понимая, что происходит.
— Мам, а почему бабушка плачет?
— Это она радуется, зайчик.
— А почему, когда радуется — плачет?
Катя погладила сына по голове.
— Потому что радость бывает разная. Бывает — смеёшься. А бывает — плачешь. От того, что тебя любят.
Вечером сидели все вместе на кухне. Лёша повесил новые-старые шторы, Славик помогал — подавал крючки. Антонина Васильевна пекла пирожки — с яблоками, как всегда.
— Бабуль, а расскажи про деда, — вдруг попросил Славик.
Все замерли. Мальчик никогда раньше не спрашивал о прадеде.
Антонина Васильевна улыбнулась — впервые за последние недели по-настоящему, тепло.
— Расскажу, внучек. Обязательно расскажу.
Она достала из фартука ту самую фотографию — молодой мужчина с усами, улыбается.
— Вот он, твой прадед. Звали его Василий. Он был...
И начала рассказывать. Про то, как они познакомились. Как строили эту жизнь вместе. Как радовались и горевали. Как любили.
Катя слушала и думала — вот оно, то самое важное. Не обои, не мебель, не ремонт. А истории. Память. Связь поколений.
Она чуть не оборвала эту связь своими руками. По глупости, по спешке, по уверенности, что она знает лучше.
Но ещё не поздно. Можно слушать. Можно спрашивать. Можно беречь то, что важно — не потому что оно новое или красивое, а потому что в нём — чья-то жизнь.
На следующий день Катя купила красивую тетрадь.
— Мам, давай запишем. Все твои истории, все воспоминания. Чтобы Славик потом прочитал. И его дети.
Антонина Васильевна долго смотрела на тетрадь. Потом кивнула.
— Давай. Только ты записывай разборчиво, а то почерк у тебя — курица лапой.
Катя рассмеялась.
— Мам!
— Что «мам»? Правду говорю.
Они сели за стол, открыли тетрадь. На первой странице Катя написала: «История нашей семьи. Рассказывает Антонина Васильевна».
И мама начала говорить.
Она рассказывала про своих родителей, про войну, про послевоенные годы. Про то, как встретила папу на танцах в заводском клубе. Как он ухаживал — смешно, неловко, но настойчиво. Как сделал предложение — прямо посреди улицы, при всех.
Катя записывала, иногда переспрашивала, уточняла детали. Славик сидел рядом, слушал с открытым ртом.
— Бабуль, а дед правда на танцах тебя пригласил?
— Правда.
— А танцевать умел?
— Не очень, — Антонина Васильевна засмеялась. — Мне все ноги оттоптал. Но я всё равно согласилась.
— Почему?
— Потому что глаза у него были добрые. И смотрел он на меня так, будто я самая красивая на свете.
Катя подняла глаза от тетради. Мама сидела, задумавшись, и на лице у неё было выражение, которое дочь раньше не замечала. Или не хотела замечать.
Тоска. Любовь. И что-то ещё — глубокое, непередаваемое словами.
— Мам, — тихо спросила Катя, — ты его до сих пор любишь?
— Конечно. — Антонина Васильевна не удивилась вопросу. — Разве такое проходит?
— Но столько лет прошло...
— И что? Он в каждой вещи в этом доме. В каждой фотографии. В каждом воспоминании. — Она помолчала. — Поэтому мне было так... тяжело. Когда вы всё это выкидывали. Как будто его выкидывали. По кусочкам.
У Кати защипало в глазах.
— Мам, прости. Я правда не понимала.
— Теперь понимаешь. — Мать накрыла её руку своей. — Это главное.
Они просидели за тетрадью до позднего вечера. Записали столько историй, что рука устала писать.
Когда Славик уснул, Катя вышла на балкон. Лёша нашёл её там — стояла, смотрела на ночной город.
— Ты как?
— Не знаю. — Она прислонилась к его плечу. — Лёш, мы ведь чуть всё не испортили.
— Но не испортили же.
— Случайно. Просто мама оказалась... мама. Простила. А могла бы и не простить.
Лёша обнял её.
— Знаешь, что я понял? — сказал он. — Ремонт можно делать по-разному. Можно — как мы начали. Снести всё и построить заново. А можно — бережно. Сохраняя то, что важно.
— Мы теперь так и будем делать.
— Угу.
Они стояли и смотрели на звёзды. Где-то внизу лаяла собака, проезжали редкие машины.
Катя подумала — вот она, жизнь. Не в новых обоях и не в модной мебели. А в этих моментах. В маминых историях. В сонном дыхании Славика за стенкой. В тепле Лёшиных рук.
И в старой фотографии, где молодой мужчина с усами улыбается так, будто весь мир принадлежит ему.
Надо было просто спросить. Всего-то — спросить.
Прошла неделя после того разговора. Катя каждый вечер садилась с мамой за тетрадь, записывала истории. Альбом с фотографиями лежал рядом — они листали его вместе, и каждый снимок превращался в целый рассказ.
Но что-то всё равно было не так.
Катя замечала — мама стала чаще уходить к себе в комнату. Закрывала дверь, сидела там часами. На вопросы отвечала коротко: «Отдыхаю. Всё нормально».
Однажды вечером Катя проходила мимо маминой комнаты и услышала тихий плач. Остановилась, прижала руку к груди. Хотела постучать, но не решилась.
— Лёш, — сказала она мужу ночью, — мама плачет по ночам. Я слышала.
— Может, ей просто нужно время?
— Уже месяц прошёл. Сколько ещё времени?
Лёша повернулся к ней.
— Кать, ты же понимаешь — мы не можем вернуть те вещи. Письма, сервиз... Этого уже не исправить.
— Знаю. Но должно же быть что-то...
Она не договорила, задумалась.
На следующий день Катя позвонила брату. Лёня взял трубку не сразу — у него на севере была ночь.
— Кать, что случилось? Три часа ночи.
— Лёнь, прости. Но это важно. Про маму.
Она рассказала всё. Про ремонт, про выброшенные вещи, про мамины слёзы. Лёня слушал молча, только иногда вздыхал.
— Понятно, — сказал он наконец. — И что ты хочешь от меня?
— Не знаю. Совета, наверное. Ты же её сын, старший. Может, ты знаешь, как помочь?
— Кать, я десять лет там не был. Какой из меня советчик?
— Вот именно. Десять лет. Может, пора приехать?
Долгая пауза. Катя слышала, как брат дышит в трубку.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — Отпуск в следующем месяце. Может, вырвусь.
— Лёнь, пожалуйста. Маме это нужно. Она про тебя каждый день спрашивает.
— Спрашивает?
— Конечно. Ты же её сын.
Снова пауза.
— Ладно. Посмотрю билеты.
После разговора с братом Катя почувствовала себя немного лучше. Хоть какой-то план.
Но утром случилось то, чего она не ожидала.
Антонина Васильевна вышла к завтраку с чемоданом.
— Мам, ты куда? — Катя чуть не уронила сковородку.
— К сестре поеду. К Вале, в Тверь. Давно не виделись.
— Надолго?
— Не знаю. Может, на месяц. Может, больше.
Катя опустилась на стул.
— Мам, это из-за нас? Из-за ремонта?
Антонина Васильевна помолчала. Потом села напротив, взяла дочь за руку.
— Катюш, я на вас не сержусь. Правда. Но мне нужно... отдышаться. Понимаешь? Я смотрю на эти стены, на новые обои, на пустое место, где сервант стоял — и мне тяжело. Каждый день тяжело.
— Но мы же стараемся...
— Знаю. И я вас люблю. Но сейчас мне лучше побыть не здесь.
— А Славик? Он же по тебе скучать будет.
— И я по нему. — Мама улыбнулась. — Но это не навсегда. Просто... передышка.
Катя проводила мать до такси. Обняла крепко, не хотела отпускать.
— Мам, ты позвони, когда доедешь.
— Позвоню.
Такси уехало. Катя стояла у подъезда и смотрела вслед. В груди было пусто и холодно.
Славик не понял, почему бабушка уехала. Катя объяснила — к тёте в гости, ненадолго. Но мальчик почувствовал что-то неладное.
— Мам, а бабушка вернётся?
— Конечно, зайчик.
— А она на нас обиделась?
Катя присела перед сыном, взяла его за плечи.
— Нет. Бабушка нас любит. Просто ей нужно отдохнуть.
— А почему ей нужно отдыхать не с нами?
На этот вопрос Катя не нашла ответа.
Потянулись дни. Катя ходила на работу, готовила ужины, укладывала Славика. Всё как обычно — но квартира казалась пустой без мамы.
Она звонила каждый вечер. Антонина Васильевна отвечала бодро, рассказывала про сестру Валю, про их посиделки, про прогулки по набережной.
— Мам, как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, Катюш. Отдыхаю.
— Когда вернёшься?
— Пока не знаю. Не торопи меня.
Катя не торопила. Но каждый вечер садилась за тетрадь с историями и перечитывала записанное. Мамины слова, мамины воспоминания. Как будто она была рядом.
Через две недели позвонил Лёня.
— Кать, я билеты взял. Прилечу в пятницу.
— Правда? — Катя не поверила. — Лёнь, ты серьёзно?
— Серьёзней некуда. Отпуск согласовал, жена отпустила. Буду неделю.
— А мама знает?
— Нет. Хочу сюрприз сделать. Ты ей не говори.
— Лёнь, она в Твери сейчас. У тёти Вали.
Пауза.
— В Твери? А что она там делает?
Катя снова рассказала всё. Про мамин отъезд, про её слова, про пустую квартиру.
— Понятно, — сказал Лёня. — Тогда план меняется. Прилечу в пятницу, а в субботу поедем к ней в Тверь. Вместе.
— Втроём? С Лёшей?
— Нет, вдвоём. Ты и я. Как в детстве.
Катя почувствовала, как к горлу подступает комок.
— Лёнь, я так рада...
— Ладно, не реви. В пятницу увидимся.
Лёня прилетел вечером. Катя встретила его в аэропорту — высокий, загорелый, с сединой на висках. Десять лет не виделись, а всё равно — родной.
— Лёнька!
— Катюха!
Обнялись крепко, стояли так долго. Люди обходили их, но им было всё равно.
— Ты изменилась, — сказал Лёня. — Взрослая стала.
— А ты постарел.
— Спасибо, сестрёнка. Очень мило.
Посмеялись. Поехали домой.
Славик сначала испугался незнакомого дядю, но потом освоился. Лёня привёз ему подарок — модель вертолёта, сам собирал.
— Дядь Лёнь, а ты правда на севере живёшь?
— Правда.
— А там медведи есть?
— Есть. Белые.
— А ты их видел?
— Видел. Издалека.
Славик смотрел на дядю с восхищением. Катя наблюдала за ними и думала — почему они так редко виделись? Почему Лёня не приезжал? Почему она не настаивала?
Вечером, когда Славик уснул, сели на кухне втроём — Катя, Лёша и Лёня.
— Ну, рассказывай, — сказал Лёня. — Что вы тут натворили?
Катя рассказала. Подробно, ничего не скрывая. Про сервант, про тумбочку, про письма. Про мамины слёзы и про её отъезд.
Лёня слушал молча. Лицо его становилось всё серьёзнее.
— Письма, говоришь, выкинула?
— Я не знала, что там письма...
— А сервиз бабушкин?
— Лёнь, я правда не знала...
— Не знала! — Лёня повысил голос, но тут же осёкся. — Прости. Не хотел кричать. Просто... понимаешь, для мамы это было всё. Вся её жизнь. А вы — раз, и в мусор.
— Я знаю. Я уже сто раз себе это говорила.
Лёня встал, подошёл к окну. Долго смотрел на ночной город.
— Я сам хорош, — сказал он тихо. — Десять лет не приезжал. Звонил раз в месяц, открытки на праздники присылал — и всё. Думал — мама там, с Катькой, всё нормально.
— Лёнь, у тебя работа, семья...
— У всех работа. У всех семья. Это не оправдание.
Он повернулся к сестре.
— Знаешь, что я понял за эти годы? Родители — они как деревья. Стоят себе, тихо растут, тень дают. А мы носимся вокруг, занимаемся своими делами, и думаем — деревья вечные, никуда не денутся. А потом — раз, и нет дерева. Спилили. Или само упало. И тень исчезла. И только тогда понимаешь, как она была нужна.
Катя опустила голову.
— Мы те яблони не спилили. Мама их спилить не дала бы.
— Какие яблони?
— В истории, которую я тебе рассказывала. Там семья дачу получила и яблони спилила. Старые, от деда. А тут — другое. Но похоже.
Лёня кивнул.
— Похоже. Только хуже. Потому что это не яблони. Это — память.
Он вернулся к столу, сел.
— Ладно. Что было — то было. Теперь давай думать, что делать.
— Завтра едем к маме?
— Едем. Но сначала — кое-что другое.
Лёня достал телефон, открыл заметки.
— Я тут по дороге думал. Письма мы не вернём. Сервиз — тоже. Но есть вещи, которые можно... не знаю... восстановить. Или заменить. Или хотя бы попытаться.
— Например?
— Например, шторы. Ты сказала, мама их сама шила?
— Да. Для тебя, когда ты родился.
— Вот. А если попросить её сшить новые? Вместе с ней. Ты, она, может, даже Славика привлечь — пусть помогает.
Катя задумалась.
— Это идея. Мама любит шить.
— Дальше. Сервант. Его не вернуть. Но можно найти похожий. Старый, советский. На барахолках полно таких.
— Я искала...
— Плохо искала. Я знаю места. Завтра после Твери заедем, посмотрим.
— А письма?
Лёня помолчал.
— С письмами сложнее. Их не восстановить. Но... знаешь что? Давай попробуем другое. Давай попросим маму рассказать, что в них было. И запишем. В ту тетрадь, которую ты завела.
— Думаешь, она согласится?
— Не знаю. Но попробовать стоит.
Катя почувствовала, как внутри что-то отпускает. Впервые за недели у неё появилась надежда.
— Лёнь, спасибо.
— За что?
— За то, что приехал. За то, что не орёшь на меня, хотя мог бы.
— Мог бы, — он усмехнулся. — Но толку? Ты и так себя сожрала. Я по голосу слышу.
— Слышишь?
— Кать, я твой брат. Я тебя с пелёнок знаю.
Он встал, потянулся.
— Ладно, пора спать. Завтра день длинный.
Утром выехали рано. Лёша остался со Славиком, Катя с Лёней сели в машину и поехали в Тверь.
Дорога заняла три часа. Говорили мало — каждый думал о своём. За окном мелькали поля, леса, маленькие деревни.
— Помнишь, как мы в детстве к бабушке ездили? — спросила Катя.
— Помню. На электричке, потом на автобусе. Ты всегда укачивалась.
— А ты мне мятные конфеты давал.
— Они не помогали.
— Нет. Но мне было приятно.
Посмеялись. Потом снова замолчали.
Тётя Валя жила в старом доме на окраине Твери. Маленький дворик, сад с вишнями, скамейка у крыльца.
Антонина Васильевна сидела на этой скамейке, когда они подъехали. Увидела машину, встала, прищурилась.
Лёня вышел первым.
— Привет, мам.
Она застыла. Смотрела на сына и не верила.
— Лёнечка?
— Я, мам. Приехал.
Катя никогда не видела, чтобы мама так плакала. Не тихо, украдкой — а в голос, навзрыд, как ребёнок. Обнимала Лёню и плакала, и не могла остановиться.
— Сынок... Лёнечка... Приехал...
— Приехал, мам. Прости, что так долго.
— Да что ты... Главное — здесь...
Катя стояла рядом, тоже плакала. Тётя Валя вышла на крыльцо, всплеснула руками.
— Ой, а это кто? Лёнька? Вот это да! А вырос-то как! Здоровый стал, как медведь!
— Здравствуйте, тёть Валь.
— Заходите, заходите! Обед как раз готов!
За столом сидели долго. Тётя Валя расспрашивала Лёню про север, про работу, про жену и детей. Он рассказывал, показывал фотографии на телефоне.
Антонина Васильевна сидела рядом и не сводила с сына глаз. Держала его за руку, как будто боялась, что он исчезнет.
После обеда вышли в сад. Сели на скамейку под вишней — все трое.
— Мам, — начала Катя, — мы хотели поговорить.
— О чём?
— О том, что случилось. О ремонте. О вещах.
Антонина Васильевна вздохнула.
— Катюш, я уже всё сказала. Не хочу снова...
— Мам, подожди, — Лёня взял её за руку. — Мы не оправдываться приехали. Мы — исправлять.
— Как вы исправите? Письма не вернёшь.
— Знаю. Но мы можем... записать. Ты помнишь, что папа писал?
Антонина Васильевна посмотрела на сына.
— Помню. Каждое слово.
— Тогда расскажи. А Катя запишет. В тетрадь, которую она завела.
— Зачем?
— Чтобы сохранить. Чтобы Славик потом прочитал. И его дети. Чтобы память осталась — пусть не на бумаге, но хотя бы в словах.
Антонина Васильевна молчала долго. Смотрела на вишню, на облака, на своих детей — взрослых, но всё равно её детей.
— Ладно, — сказала она наконец. — Расскажу.
Они просидели в саду до вечера. Антонина Васильевна рассказывала про письма — одно за другим. Про то, как папа писал ей из командировок. Как скучал, как ждал встречи. Как описывал города, в которых бывал. Как признавался в любви — неловко, по-мужски, но искренне.
Катя записывала. Рука уставала, но она не останавливалась.
— «Тонечка, — диктовала мама, — я тут видел закат над морем. Красивый, но без тебя — не то. Приеду — покажу фотографии. А лучше — сами съездим. Вместе. Обещаю.»
— Вы съездили?
— Нет. Не успели. Он... его не стало через два года.
Катя отложила ручку.
— Мам, прости.
— За что?
— За всё. За то, что выкинула. За то, что не спросила. За то, что думала — это просто вещи.
Антонина Васильевна обняла дочь.
— Я тебя простила, Катюш. Давно уже. Просто... больно было. До сих пор больно.
— Я знаю.
— Но ты правильно делаешь. Записываешь. Сохраняешь. Это важно.
Лёня сидел рядом, молчал. Потом сказал:
— Мам, я хочу, чтобы ты вернулась. Домой.
— Домой?
— К Кате. В квартиру. Мы там вместе всё обустроим. Не как они с Лёшей — по-быстрому, без спросу. А вместе. Ты скажешь, что нужно — мы сделаем.
Антонина Васильевна покачала головой.
— Лёнь, я не знаю...
— Мам, там Славик. Он по тебе скучает. Каждый день спрашивает — когда бабушка вернётся.
— Правда?
— Правда, — подтвердила Катя. — Вчера нарисовал тебе картинку. Ты и он, держитесь за руки. Написал: «Бабуля, я тебя жду».
У Антонины Васильевны задрожали губы.
— Ох, внучек мой...
— Поехали, мам, — Лёня встал, протянул руку. — Хватит прятаться. Мы — семья. Должны быть вместе.
Она посмотрела на детей — на Лёню, на Катю. На их лица — виноватые, любящие, родные.
И взяла Лёнину руку.
— Ладно. Поехали.
Домой вернулись к ночи. Славик не спал — ждал.
Когда бабушка вошла в дверь, он бросился к ней, обхватил ногами.
— Бабуля! Ты вернулась!
— Вернулась, зайчик. Вернулась.
Она подхватила его на руки — тяжёлый уже, большой мальчик — и прижала к себе.
Катя стояла в дверях и плакала. Лёша обнял её за плечи.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Всё хорошо.
— Да. Теперь — да.
На следующий день поехали на барахолку. Лёня знал место — огромный рынок на окраине, где продавали всё подряд, включая старую мебель.
Ходили два часа. Антонина Васильевна сначала отнекивалась — зачем, не надо — но потом увлеклась. Трогала старые комоды, заглядывала в серванты, качала головой.
— Не то. Всё не то.
И вдруг — остановилась.
В углу, за горой стульев, стоял сервант. Не такой, как был у них — другой формы, другого цвета. Но что-то в нём было... правильное.
— Вот этот, — сказала она тихо.
— Этот? — Катя подошла, посмотрела. — Он же совсем другой.
— Знаю. Но он... он как будто ждёт. Понимаешь?
Катя не понимала. Но кивнула.
Сервант купили, погрузили в машину, привезли домой. Лёня с Лёшей занесли его в комнату, поставили на место старого.
Антонина Васильевна долго стояла перед ним. Потом открыла дверцу, провела рукой по полке.
— Сюда поставлю фотографии, — сказала она. — Папины. И бабушкины. И ваши детские.
— А хрусталь?
— Хрусталь — не надо. Хрусталь — это прошлое. А фотографии — это семья.
Вечером сидели все вместе. Пили чай, ели пирожки — Антонина Васильевна испекла, как всегда. Славик показывал дяде Лёне свои игрушки, Лёша с Катей переглядывались — счастливые, уставшие.
— Мам, — сказала Катя, — давай завтра шторы шить начнём. Вместе.
Антонина Васильевна улыбнулась.
— Давай. Только ткань хорошую купи. Не эту синтетику китайскую.
— Куплю. Самую лучшую.
— И Славика позовём. Пусть помогает.
— Бабуль, а я умею шить? — спросил мальчик.
— Научу. Это несложно.
Лёня смотрел на них и думал — вот она, семья. Не идеальная, не безгрешная. Ошибаются, обижают друг друга, делают глупости. Но — любят. И прощают. И возвращаются.
Через неделю он улетел обратно на север. Но перед отъездом сказал Кате:
— Теперь буду приезжать чаще. Хотя бы раз в полгода. Обещаю.
— Правда?
— Правда. И вы ко мне приезжайте. Славику медведей покажу.
— Настоящих?
— Издалека. Настоящие — опасные.
Обнялись на прощание. Катя снова плакала — но теперь это были хорошие слёзы.
Антонина Васильевна стояла у окна, смотрела, как такси увозит сына в аэропорт.
— Мам, ты как? — спросила Катя.
— Хорошо. — Мать повернулась, улыбнулась. — Знаешь, я поняла одну вещь.
— Какую?
— Вещи — это просто вещи. Можно потерять сервант, выкинуть письма, спилить деревья. Это больно, да. Но не смертельно.
— А что смертельно?
— Потерять друг друга. Вот это — страшно по-настоящему. А пока мы вместе — всё остальное можно пережить.
Катя обняла маму.
— Мы всегда будем вместе. Обещаю.
— Не обещай того, что не можешь контролировать. Просто... будь рядом. Пока можешь.
— Буду.
Они стояли у окна — мать и дочь. За окном шёл дождь, капли стекали по стеклу. Где-то внизу проехала машина, в соседней комнате Славик смеялся над мультиком.
Жизнь продолжалась.
Не идеальная. Не безоблачная. Но — своя.
И это было главное.