Я помню тот день, будто он случился вчера. Август девяносто второго года, душный, пыльный, пропахший бензином и надеждами. Мне было двадцать три, и я работала продавщицей в маленьком ларьке на окраине Воронежа. Жвачки, сигареты, дешёвая водка — вот и весь мой ассортимент. Мама говорила, что я разменяла свой красный диплом филолога на копейки, но куда было деваться? Учителям не платили по полгода, а кушать хотелось каждый день.
Он появился под вечер, когда солнце уже садилось за серые пятиэтажки. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание. На нём была кожаная куртка — мечта любого мужчины тех лет — и золотая цепь поблёскивала на шее.
— Пачку «Мальборо», красавица, — сказал он, и я почувствовала, как краска заливает мои щёки.
Его звали Андрей. Он приехал из Москвы по каким-то делам — каким именно, я тогда не спрашивала. В девяностые лишние вопросы были роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Он стал приходить каждый вечер, покупать сигареты и разговаривать со мной через маленькое окошко ларька. Рассказывал о Москве, о больших деньгах, о том, что скоро всё изменится и страна заживёт по-новому.
Через две недели он пригласил меня в ресторан. Настоящий ресторан с белыми скатертями и официантами в бабочках. Я надела своё единственное приличное платье — синее, ещё мамино, перешитое на мою фигуру — и чувствовала себя Золушкой на балу. Андрей заказывал шампанское и говорил, что я самая красивая женщина, которую он когда-либо видел.
Мама предупреждала меня. Соседки шептались за спиной. Они называли его «бандитом» и «новым русским», но я не слушала. Когда тебе двадцать три и ты живёшь в однокомнатной квартире с протекающим потолком, когда каждый день — это борьба за выживание, появление такого мужчины кажется чудом. И ты хватаешься за это чудо обеими руками, не думая о последствиях.
В сентябре он сделал мне предложение. Без кольца, прямо в моём ларьке, под моросящим дождём. Сказал, что заберёт меня в Москву, что у нас будет большая квартира и я больше никогда не буду считать копейки. Я согласилась, не раздумывая ни секунды.
Свадьбу мы сыграли в октябре. Скромно, в местном ЗАГСе, только мама и его друг Серёга были свидетелями. Мама плакала — не знаю, от счастья или от страха за меня. Наверное, и от того, и от другого.
В ту ночь, когда мы ехали в Москву на его чёрной «девятке», я смотрела на мелькающие за окном деревья и думала, что моя жизнь наконец-то начинается по-настоящему. Что все трудности позади, что впереди только счастье. Какой же наивной я была. Какой глупой, молодой, доверчивой дурочкой.
Но тогда я этого не знала. Тогда я просто была влюблена.
Глава 2. Москва
Москва встретила меня равнодушно. Огромная, шумная, чужая. Квартира, которую обещал Андрей, оказалась двухкомнатной «хрущёвкой» в Бирюлёво — районе, о котором москвичи говорили с презрительной усмешкой. Но для меня, девочки из воронежской окраины, это был дворец. Свой туалет, горячая вода, батареи, которые грели зимой. Что ещё нужно для счастья?
Первые месяцы были похожи на медовый сон. Андрей осыпал меня подарками: шуба, золотые серёжки, французские духи с рынка — настоящие ли, поддельные, какая разница? Он уходил рано утром и возвращался поздно ночью, иногда пахнущий алкоголем, иногда чужими духами. Я не спрашивала. Я готовила ужин, ждала, как верная собака, и была счастлива, когда он приходил домой живым.
А в те годы это было не так уж очевидно. Каждый день по телевизору показывали взорванные машины, расстрелянные «мерседесы», трупы в дорогих костюмах. Бандитские войны гремели по всей стране, и Андрей был частью этого мира. Я понимала это, но предпочитала не думать. Закрывала глаза, затыкала уши, жила в своём маленьком пузыре иллюзий.
Весной девяносто третьего я забеременела. Помню, как сидела на краю ванны, держа в руках тест с двумя полосками, и плакала от счастья. Это был шанс. Шанс на нормальную жизнь, на настоящую семью. Андрей обрадовался, по-настоящему обрадовался. В тот вечер он впервые за долгое время пришёл домой трезвым и с цветами. Обнимал меня, целовал живот, в котором ещё ничего не было видно, и говорил, что бросит всё это и мы уедем куда-нибудь далеко-далеко.
Но он не бросил. Наоборот, дела его пошли в гору. Появились деньги — настоящие, большие деньги. Мы переехали в трёхкомнатную квартиру на Юго-Западной, купили мебель из Италии, я перестала считать, сколько стоит килограмм мяса в магазине. Андрей всё реже бывал дома, а когда бывал — смотрел сквозь меня, словно я была прозрачной.
Дочь родилась в декабре, в самый разгар зимы. Я назвала её Машенькой — в честь бабушки, которую никогда не видела. Маленькое сморщенное личико, крошечные пальчики, запах молока и детской присыпки. Я держала её на руках и понимала, что теперь моя жизнь имеет смысл. Что бы ни случилось дальше, у меня есть она.
Андрей приехал в роддом через два дня после родов. Привёз огромный букет роз и конверт с деньгами для врачей. Посмотрел на дочь, поцеловал меня в лоб и уехал. У него были дела.
Тогда я впервые почувствовала что-то холодное внутри. Что-то, что начинало заползать в моё сердце и оставаться там навсегда. Но я прогнала это чувство. Убедила себя, что всё хорошо. Что так и должно быть. Что он просто занят, что он нас любит, что всё будет прекрасно.
Я очень хорошо умела врать себе.
Глава 3. Серёга
Серёга был другом Андрея ещё с армии. Невысокий, коренастый, с добрыми глазами и шрамом на подбородке — последствие какой-то давней драки. Он часто приходил к нам в гости, приносил Машеньке игрушки и шоколадки, а мне — книги. Настоящие книги, которые я так любила читать в юности, до того как жизнь закружила меня в своём безумном вальсе.
В девяносто четвёртом Андрей начал пропадать на несколько дней. Говорил, что уезжает по делам, в Питер, в Нижний, куда-то ещё. Я верила. Хотела верить. А потом перестала.
Однажды, когда он был в очередной «командировке», позвонила какая-то женщина. Молодой голос, смеющийся, нахальный.
— Позови Андрюшу, — сказала она. — Скажи, что Лена звонит.
Я положила трубку. Руки тряслись. Машенька заплакала в соседней комнате, почувствовав моё состояние. Я сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела в потолок. Всё рушилось. Мой маленький мир, который я так старательно строила, разваливался на части.
Серёга пришёл в тот вечер. Не знаю зачем — просто пришёл, как приходил всегда. Увидел моё заплаканное лицо, молча сел рядом на диван и обнял. Не по-мужски, не с задней мыслью — просто по-человечески, как обнимают сестру или близкого друга.
— Я знаю, — сказал он. — Давно знаю. Прости, что не говорил.
И он рассказал мне всё. Про Лену, молоденькую продавщицу из бутика на Тверской. Про то, что Андрей снял ей квартиру и ездит к ней уже полгода. Про других женщин, которые были до неё. Про то, что я последняя узнаю о том, что знает весь их «круг».
Я слушала и не чувствовала ничего. Пустота. Чёрная, всепоглощающая пустота. Словно кто-то взял и выключил все мои эмоции одной кнопкой.
— Почему ты мне говоришь? — спросила я.
Серёга помолчал, глядя в пол.
— Потому что ты заслуживаешь лучшего, — ответил он. — Ты хороший человек, Катя. Слишком хороший для него.
В ту ночь я не спала. Лежала в темноте, слушала сопение Машеньки в кроватке рядом и думала. О своей жизни, о своём выборе, о том, что делать дальше. Уйти? Куда? С маленьким ребёнком, без работы, без денег, без связей в этом огромном чужом городе. Остаться? Закрывать глаза, терпеть, делать вид, что всё нормально.
Я осталась.
Не из любви — её уже почти не было. Из страха. Из отчаяния. Из-за Машеньки. Я говорила себе, что делаю это ради неё. Что ребёнку нужен отец, нужна крыша над головой, нужна стабильность. Какая же это была ложь. Красивая, удобная ложь, за которой я пряталась от правды.
А правда была проста: я просто боялась. Боялась остаться одна. Боялась признать, что ошиблась. Боялась начинать сначала.
И страх этот сожрал меня изнутри.
Глава 4. Падение
Девяносто пятый год принёс перемены. Плохие перемены. Бизнес Андрея начал рушиться — кто-то кого-то кинул, какие-то стрелки, разборки, слова, которые я не понимала и не хотела понимать. Деньги стали заканчиваться. Итальянская мебель поехала на рынок, потом золотые украшения, потом шуба.
Андрей пил. Много и зло. Приходил домой за полночь, швырял вещи, кричал на меня за любую мелочь. Однажды ударил — впервые за всё время. Несильно, наотмашь, по щеке. Машенька проснулась от моего крика и заплакала. Он посмотрел на нас обеих — испуганных, съёжившихся — и ушёл, хлопнув дверью.
Вернулся утром, трезвый, с цветами и извинениями. Стоял на коленях, целовал мои руки, клялся, что это никогда не повторится. Я простила. Первый раз прощают все. Второй тоже. Третий. Пятый. Десятый. Постепенно это стало нормой. Частью нашей жизни, о которой не говорят вслух.
Серёга приходил всё чаще. Приносил продукты, когда Андрей пропадал неизвестно где. Играл с Машенькой, пока я плакала на кухне. Молча сидел рядом, держа меня за руку. Он никогда не осуждал, не давал советов, не говорил «я же предупреждал». Просто был рядом.
Я не знаю, когда именно это произошло. Когда взгляд стал задерживаться чуть дольше. Когда случайные прикосновения перестали быть случайными. Когда я начала ждать его прихода так, как когда-то ждала Андрея.
Это случилось в апреле. Андрей уехал куда-то на неделю, не сказав куда. Серёга пришёл с бутылкой вина и кассетой какого-то американского фильма. Машенька уже спала. Мы смотрели кино, пили вино, разговаривали ни о чём. А потом он поцеловал меня.
Я должна была оттолкнуть его. Должна была вспомнить о муже, о семье, о том, что это предательство. Но я не сделала ничего из этого. Я ответила на поцелуй. Я хотела этого. Впервые за долгое время я чувствовала себя живой, желанной, нужной.
Мы провели вместе ту ночь. И следующую. И ещё много ночей после. Я стала тем, кого презирала — изменщицей, предательницей, женщиной, которая спит с другом мужа. Но странное дело — я не чувствовала вины. Только облегчение. Только тепло. Только надежду на что-то новое.
Серёга говорил, что любит меня. Говорил, что заберёт нас с Машенькой, увезёт куда-нибудь, где никто нас не найдёт. Я верила и не верила одновременно. Слишком много обещаний я слышала в своей жизни. Слишком мало из них сбылось.
А время шло, и наш маленький секрет становился всё опаснее.
Глава 5. Разоблачение
Андрей узнал в июле. Не знаю, кто ему рассказал — может, соседи, может, кто-то из его друзей, может, он сам почувствовал. Он вернулся домой раньше обычного, трезвый и страшно спти готова.
— Куда? — спросила я.
— Куда хочешь. Мне всё равно. Но чтобы через час вас здесь не было.
Он говорил спокойно, но я видела, как дрожат его руки. Как бьётся жилка на виске. Как он еле сдерживается, чтобы не ударить меня прямо сейчас.
— А Серёга? — спросила я, и тут же пожалела.
Андрей улыбнулся. Страшной, неживой улыбкой.
— Серёга? С Серёгой я разберусь сам. Ты о себе думай.
Я собрала вещи за полчаса. Самое необходимое — одежда для себя и Машеньки, документы, немного денег, которые прятала на чёрный день. Дочь смотрела на меня большими испуганными глазами, но не плакала. Она уже научилась не плакать.
Андрей стоял в коридоре и смотрел, как мы выходим. Не сказал ни слова на прощание. Только когда я уже была на пороге, произнёс:
— Ты разрушила всё. Всё, что у нас было.
Я хотела сказать, что разрушать было нечего. Что всё сгнило задолго до Серёги. Что он сам убил нашу любовь своими руками. Но промолчала. Какой смысл в словах, когда всё уже кончено?
Мы поехали к маме. Двое суток в поезде, с пересадкой, с орущей от усталости Машенькой. Москва уплывала назад, и я смотрела в окно на мелькающие станции, понимая, что возвращаюсь туда, откуда начинала. Круг замкнулся.
Мама встретила нас без упрёков. Обняла, накормила, уложила спать. Только ночью, когда Машенька уснула, она села рядом со мной и сказала:
— Я знала, что так будет. С самого начала знала.
— Почему не остановила? — спросила я.
— А разве тебя можно было остановить? Ты же всё равно сделала бы по-своему.
Она была права. Я всегда делала по-своему. И всегда расплачивалась за это.
О Серёге я узнала через неделю. Его нашли в подъезде собственного дома. Три ножевых ранения. Врачи сказали, что он был ещё жив, когда его обнаружили, но скорая приехала слишком поздно.
Я не плакала. Слёзы закончились где-то по дороге из Москвы. Я просто сидела на кухне, смотрела на капающий кран и думала о том, что это я его убила. Не своими руками, но своим выбором. Своим желанием счастья. Своим эгоизмом.
Это была моя вторая смерть.
Глава 6. Заново
Возвращение в Воронеж было похоже на пробуждение после долгого кошмарного сна. Знакомые улицы, знакомые лица, знакомый запах осенней листвы. Всё было таким же, как три года назад, но я стала другой. Совсем другой.
Машеньке исполнилось три года. Она не спрашивала про папу — он и так почти не бывал в её жизни. Я устроилась на работу в школу — учителем русского языка и литературы, как когда-то мечтала. Зарплату платили с задержками, но платили. На хлеб хватало.
Мы жили втроём в маминой однокомнатной квартире. Спали на раскладном диване, готовили на крошечной кухне, стирали бельё в ванной, где едва можно было развернуться. Но это была наша жизнь. Честная, трудная, настоящая.
Я думала, что всё позади. Что Андрей забыл про нас, что мы можем начать заново. Как же я ошибалась.
Он появился под Новый год. Просто позвонил в дверь, как обычный гость. Мама открыла — и застыла на пороге. Андрей стоял в дверях, трезвый, в дорогом пальто, с пакетом подарков.
— Здравствуй, Катя, — сказал он. — Я приехал за дочерью.
Машенька выбежала в коридор, увидела чужого мужчину и спряталась за мою юбку. Она не узнала его. Три года — половина её жизни — он был просто тенью, запахом одеколона на моей одежде, далёким голосом в телефонной трубке.
— Уходи, — сказала я. — У тебя нет никаких прав.
— Я её отец. У меня все права.
Он не кричал, не угрожал. Просто говорил — спокойно, уверенно, словно обсуждал прогноз погоды. Но я знала, что за этим спокойствием скрывается. Знала, на что он способен.
— Ты убил Серёгу, — сказала я.
— Не могу знать, о чём ты, — он улыбнулся. — Серёга попал в плохую историю. Бывает. Девяностые, сама понимаешь.
Мама стояла в стороне, бледная как полотно. Машенька тихо плакала, вцепившись в мою ногу. Я чувствовала, как холод поднимается по позвоночнику, как страх сковывает мышцы.
— Чего ты хочешь? — спросила я.
— Я же сказал. Дочь. Она должна расти в нормальных условиях, а не в этой конуре. Я дам ей всё — хорошую школу, одежду, будущее. А ты… ты можешь ездить к ней по выходным.
— Никогда.
Он пожал плечами.
— Тогда мы встретимся в суде. И я не думаю, что судья примет сторону бывшей шлюхи, которая спала с другом мужа.
Он развернулся и ушёл. А я осталась стоять в коридоре, держа на руках плачущую дочь и понимая, что война только начинается.
Той ночью я впервые подумала о том, чтобы просто исчезнуть. Уехать куда-нибудь далеко, где он нас никогда не найдёт. Но куда? С ребёнком, без денег, без документов — в России девяностых это было невозможно.
Я осталась и начала бороться.
Глава 7. Суд
Суд был назначен на март. Три месяца ожидания, три месяца страха, три месяца бессонных ночей. Я похудела на десять килограммов, под глазами залегли тёмные круги, волосы начали седеть — в двадцать семь лет.
Адвоката я найти не могла — на хорошего не было денег, а плохой был бесполезен против Андрея с его связями. Мама продала свои последние золотые серёжки, оставшиеся от бабушки, но этого едва хватило на консультацию.
— Ваши шансы невелики, — сказала юрист, полная женщина с усталыми глазами. — Он — отец, у него стабильный доход, жильё. А вы… — она замялась. — Суды обычно встают на сторону матери, но в вашем случае…
В моём случае было всё: измена, отсутствие собственного жилья, низкая зарплата. Андрей нанял лучшего адвоката в городе — человека, который умел превращать белое в чёрное и наоборот.
За неделю до суда ко мне пришла женщина. Молодая, красивая, с дорогой сумкой и маникюром. Я узнала её сразу — Лена, та самая Лена, ради которой Андрей когда-то изменял мне.
— Можно поговорить? — спросила она.
Я хотела захлопнуть дверь перед её носом. Но что-то в её глазах остановило меня — какая-то боль, какое-то понимание, которого я не ожидала.
Мы сидели на кухне, пили чай из щербатых чашек, и Лена рассказывала свою историю. Как Андрей нашёл её после меня. Как осыпал подарками, как обещал золотые горы. Как бил, когда напивался. Как она сбежала от него, потеряв ребёнка от побоев.
— Он болен, — сказала она. — По-настоящему болен. Ему нужна власть, контроль. Он не любит никого — ни тебя, ни меня, ни дочь. Ему просто нужно владеть.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что я хочу помочь. У меня есть записи — он не знает, но я записывала наши разговоры. Там… там много всего. И про бизнес, и про Серёгу, и про другое.
Она протянула мне кассету. Обычную аудиокассету, каких миллионы. Но на ней была моя победа. Или моя погибель — в зависимости от того, как я её использую.
— Зачем тебе это? — спросила я.
Лена помолчала, глядя в окно.
— Я потеряла ребёнка из-за него. Единственное, что у меня было. И я хочу, чтобы он заплатил. Не деньгами — справедливостью.
Она ушла, а я осталась сидеть с кассетой в руках. На ней были записи, которые могли отправить Андрея в тюрьму. Или уничтожить меня, если он узнает о них раньше.
Я приняла решение за минуту.
Глава 8. Победа
Суд состоялся четырнадцатого марта. День был серый, промозглый, с мокрым снегом, который залеплял глаза и путался в волосах. Мама осталась дома с Машенькой — я не хотела, чтобы дочь видела всё это.
Зал суда был маленьким, обшарпанным, с тусклыми лампами и запахом сырости. Андрей сидел на противоположной стороне, рядом со своим адвокатом — холёным мужчиной в костюме, который стоил больше моей годовой зарплаты. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Уверенно, снисходительно. Он уже праздновал победу.
Первые часы прошли как в тумане. Адвокат Андрея говорил о моей неспособности обеспечить ребёнка, о моей «аморальности», о том, что я «бросила мужа ради любовника». Каждое слово было как удар под дых. Судья слушала с непроницаемым лицом, что-то записывая в блокнот.
Когда пришла моя очередь говорить, я встала и достала кассету.
— У меня есть доказательства, — сказала я. — Доказательства того, кем на самом деле является этот человек.
Адвокат Андрея вскочил с возражениями, но судья жестом остановила его. Она взяла кассету, вставила в магнитофон, и в зале раздался голос Андрея.
Я не буду пересказывать то, что было на записи. Достаточно сказать, что там было всё — и признание в убийстве Серёги, и рассказы о бизнесе, от которых бледнел даже судья, и угрозы в адрес Лены. Андрей сидел, белый как мел, сжав кулаки. Его адвокат что-то шептал ему на ухо, но он не слушал.
Когда запись закончилась, в зале повисла тишина.
— Откуда у вас эта запись? — спросила судья.
— От человека, которому он причинил не меньше боли, чем мне.
Суд закончился через два часа. Машенька осталась со мной. Андрею запретили приближаться к нам на расстояние ближе ста метров. А материалы записи были переданы в прокуратуру.
Я вышла из здания суда и впервые за много месяцев вдохнула полной грудью. Мокрый снег падал на лицо, смешиваясь со слезами. Я победила. Маленькая, никому не нужная женщина из однокомнатной квартиры победила человека, который считал себя хозяином мира.
Но победа эта была горькой. Я стояла на ступенях суда и понимала, что потеряла слишком много, чтобы радоваться. Серёга был мёртв. Моя юность была мертва. Моя вера в людей была мертва.
Я выиграла войну, но какой ценой?
Глава 9. После
Андрея арестовали через два месяца. Я узнала об этом из газет — маленькая заметка на третьей странице, несколько строк о «задержании предпринимателя по подозрению в организации заказного убийства». Ни имени, ни подробностей. Его мир умел хранить секреты.
Жизнь продолжалась. Машенька пошла в детский сад, я преподавала литературу в школе, мама лечила свои бесконечные болезни. Мы жили бедно, но честно. Без страха, без оглядки на дверь, без ожидания звонка посреди ночи.
Иногда по ночам я просыпалась в холодном поту. Снился Серёга — живой, улыбающийся, с книгой в руках. Он ничего не говорил, просто смотрел на меня своими добрыми глазами. И от этого взгляда хотелось выть.
Я так и не узнала, любила ли я его по-настоящему. Или это была просто благодарность, просто отчаяние, просто жажда человеческого тепла в холодном мире. Теперь это уже не имело значения.
Осенью девяносто шестого я встретила Виктора. Он был учителем физики в соседней школе — тихий, немолодой, разведённый, с очками на носу и вечно рассеянным взглядом. Полная противоположность Андрею. Наверное, поэтому я и обратила на него внимание.
Мы стали встречаться. Ходили в кино — на дешёвые утренние сеансы. Гуляли по парку — втроём, с Машенькой, которая быстро привязалась к «дяде Вите». Разговаривали о книгах, о жизни, о будущем, которое казалось таким неопределённым.
Виктор не был красивым. Не был богатым. Не обещал мне золотых гор и не осыпал подарками. Но он был настоящим. Он слушал меня. Он видел меня — не красивую оболочку, не жену бандита, а просто женщину. Усталую, израненную, но всё ещё живую.
— Выходи за меня, — сказал он однажды, когда мы сидели на лавочке в парке, а Машенька кормила голубей. — Я знаю, что у тебя было. Знаю, через что ты прошла. И мне всё равно. Я люблю тебя такой, какая ты есть.
Я не ответила сразу. Слишком много боли было связано со словом «замужество». Слишком много разбитых надежд.
— Дай мне время, — попросила я.
Он дал. Он вообще никогда не торопил, не давил, не требовал. Просто был рядом. Тихий, надёжный, как старый плед, которым укрываешься не дрожала.
Впервые за много лет я чувствовала покой.
Глава 10. Призраки
Счастье никогда не бывает полным. Оно всегда с трещинкой, с надломом, с тенью прошлого, которая преследует по пятам.
Андрея выпустили в девяносто восьмом. Недостаточно доказательств, показания свидетелей, деньги в нужных карманах — я не знала деталей и не хотела знать. Главное — он был на свободе.
Первый звонок раздался в апреле. Я сняла трубку и услышала молчание. Потом — его голос, хриплый, изменившийся, но узнаваемый.
— Как там моя дочь?
Я положила трубку, не отвечая. Руки тряслись. Виктор стоял рядом, бледный, с немым вопросом в глазах. Я рассказала ему всё — и про Андрея, и про тюрьму, и про свой страх. Он обнял меня и сказал:
— Мы справимся. Вместе.
Но звонки продолжались. Раз в неделю, иногда чаще. Андрей ничего не требовал, просто звонил и молчал в трубку. Иногда говорил несколько слов — про погоду, про дочь, про то, что он помнит. Это было хуже угроз. Это было напоминание: я здесь, я слежу, я никуда не делся.
Машенька росла. Ей исполнилось шесть, потом семь, потом восемь. Она называла Виктора папой и не помнила другого отца. Хорошо училась, любила читать, мечтала стать врачом. Глядя на неё, я видела себя в юности — такую же серьёзную, такую же мечтательную.
И такую же наивную.
Однажды я шла из школы и увидела его. Он стоял на противоположной стороне улицы, в длинном пальто, постаревший, но всё ещё узнаваемый. Смотрел на меня, не шевелясь, как призрак из прошлого, которое я так старалась забыть.
Я прибавила шагу, стараясь не смотреть в его сторону. Сердце колотилось, ноги подкашивались. Добежала до дома, закрыла дверь на все замки, села на пол и заплакала.
Виктор нашёл меня через час. Обнял, успокоил, предложил обратиться в полицию. Но мы оба знали, что это бесполезно. В России девяностых справедливость была товаром, который могли себе позволить немногие.
— Уедем, — сказал он. — Подальше отсюда. Начнём всё заново.
— Куда?
— Неважно. Главное — вместе.
Мы уехали летом. Продали мамину квартиру, собрали вещи, купили билеты на поезд до Краснодара. Там жила сестра Виктора, которая могла помочь на первое время.
Мама осталась в Воронеже. Она была слишком старой, слишком больной, чтобы срываться с места. Прощаясь на вокзале, она обняла меня и прошептала:
— Будь счастлива, Катюша. Ты заслужила.
Я смотрела в окно поезда, на уплывающий город, и думала о том, сколько раз я уже уезжала. Из Воронежа в Москву, из Москвы обратно, теперь на юг. Вся моя жизнь — бесконечное бегство. От себя, от прошлого, от людей, которые причинили мне боль.
Но на этот раз я бежала не одна. И это меняло всё.
Глава 11. Юг
Краснодар встретил нас солнцем и запахом акации. После серого Воронежа это казалось раем — тепло, зелень, фрукты на каждом углу. Машенька носилась по двору, как маленький ураган, а я сидела на веранде и впервые за много лет не думала о плохом.
Мы сняли маленький домик на окраине города. Две комнаты, кухня, палисадник с розами. Виктор устроился в школу, я — в библиотеку. Денег было немного, но хватало на жизнь. А главное — мы были свободны.
Андрей не нашёл нас. То ли не искал, то ли потерял след, то ли занялся чем-то другим. Звонки прекратились, призраки отступили. Постепенно я перестала вздрагивать от каждого стука в дверь, от каждого незнакомого лица на улице.
Жизнь наладилась. Машенька пошла в школу, подружилась с соседскими детьми, начала забывать воронежский акцент. Виктор возился в огороде, выращивал помидоры и перцы, научился делать домашнее вино. Я читала книги — много, запоем, наверстывая всё, что пропустила за годы кошмара.
В две тысячи первом году мама умерла. Тихо, во сне, не мучаясь. Соседка позвонила и сообщила: приехать надо, похоронить, разобрать вещи. Я поехала одна — Виктор остался с Машенькой.
Воронеж показался мне чужим. Улицы сузились, дома обветшали, люди смотрели как-то иначе. Или это я изменилась? Наверное, и то, и другое.
Мамину квартиру я продала за копейки — она была не нужна, а деньги были. Разобрала вещи, раздала соседям, оставила себе только фотографии. Чёрно-белые, пожелтевшие от времени. Мама молодая, в платье с оборками. Я маленькая, с бантами. Жизнь, которая была когда-то.
На похоронах я встретила Лену. Она постарела, располнела, но глаза были те же — с болью и пониманием. Мы обнялись, как старые подруги, хотя никогда ими не были.
— Ты уехала, — сказала она. — Правильно сделала.
— А ты?
— А я осталась. Некуда было деваться.
Мы пили чай в маминой пустой квартире, и Лена рассказывала о своей жизни. Она так и не вышла замуж, так и не родила детей. Работала продавщицей в магазине, жила одна в съёмной комнате. Андрея она больше не видела — говорили, что он уехал куда-то за границу, то ли в Испанию, то ли в Грецию.
— Ты счастлива? — спросила она меня.
Я подумала, прежде чем ответить.
— Не знаю, — сказала я. — Я спокойна. Может, это и есть счастье.
Лена улыбнулась.
— Может быть. Для нас — уже хорошо.
Я вернулась в Краснодар на следующий день. Виктор встретил меня на вокзале, обнял молча. Машенька прыгала рядом, требуя подарки и рассказы. Дом пах пирогами — Виктор испёк к моему приезду.
Вечером мы сидели на веранде, смотрели на звёзды, и я думала о маме. О её жизни, о её любви, о её жертвах. Она прожила тихо, незаметно, растворившись в заботах о других. И в конце — ушла так же тихо, словно боялась побеспокоить.
— Ты о чём думаешь? — спросил Виктор.
— О том, как быстро проходит жизнь, — ответила я. — И как важно не пропустить главное.
Он взял мою руку. Мы сидели молча, слушая стрекотание сверчков.
Главное было здесь. Рядом со мной.
Глава 12. Осколки
Прошло двадцать лет. Двадцать лет тишины, покоя, обычной человеческой жизни. Машенька выросла, стала врачом, как мечтала, уехала в Москву — ту самую Москву, которая когда-то выплюнула меня раздавленную и сломленную. Теперь она присылала фотографии из красивых ресторанов, рассказывала о работе, о женихе-программисте, о планах на будущее.
Виктор умер три года назад. Тихо, как и жил. Сердце остановилось во сне, врачи сказали — не мучился. Я осталась одна в нашем маленьком домике, с розами в палисаднике и помидорами в огороде. Соседи приносили еду, дочь звонила каждый день, но пустота внутри не заполнялась.
Мне шестьдесят. Волосы совсем седые, руки в пигментных пятнах, колени болят перед дождём. Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю ту девушку, которая когда-то стояла в ларьке на окраине Воронежа и продавала сигареты.
Недавно приезжала Машенька — на день рождения. Привезла торт, цветы, внука, которому исполнилось два года. Маленький Серёжа — да, она назвала его в честь человека, которого никогда не знала, но о котором я столько рассказывала. Он бегал по двору на толстых ножках, падал, вставал, смеялся. Жизнь продолжалась.
Вечером, когда внук уснул, а Машенька мыла посуду, я достала старую коробку из-под обуви. Там лежали мои сокровища: фотографии мамы, письмо от Серёги, которое он написал мне за день до смерти, обручальное кольцо Виктора. И ещё одна фотография — единственная, которую я сохранила. Андрей, молодой, красивый, с улыбкой, от которой когда-то замирало сердце.
— Это он? — спросила Машенька, заглядывая через плечо.
— Да. Твой отец.
Она взяла фотографию, долго смотрела.
— Он похож на меня. Или я на него.
— Ты похожа на себя. Только на себя.
Машенька вернула фотографию и обняла меня.
— Мама, ты никогда не жалела? О том, как всё сложилось?
Я думала долго, прежде чем ответить. Жалела ли я? О Серёге, который погиб из-за меня? О маме, которую я оставила умирать одну? О юности, потраченной на страх и боль? О любви, которая оказалась ложью?
— Нет, — сказала я наконец. — Не жалею. Всё, что было — привело меня сюда. К тебе. К Серёженьке. К этому дому. Если бы я выбрала иначе тогда — всего этого не было бы.
Машенька заплакала. Я гладила её по голове, как маленькую, и думала о том, что жизнь — странная штука. Она отнимает и даёт, калечит и лечит, разрушает и строит заново. Мы — просто осколки, которые время склеивает в причудливые узоры. Иногда красивые, иногда — нет.
Моя жизнь не была красивой. Но она была моей. Со всеми ошибками, падениями, потерями. С любовью, которая убивала, и любовью, которая спасала. С людьми, которые предавали, и людьми, которые оставались рядом до конца.
Этой ночью мне снился Серёга. Живой, с книгой в руках. Он улыбался.
— Ты справилась, — сказал он. — Я знал, что справишься.
Я проснулась со слезами на щеках. Солнце вставало за окном, и розы в палисаднике раскрывались навстречу новому дню.
Жизнь продолжалась.
Со всеми её осколками счастья.
Конец