Калитка была открыта. Валентин толкнул её и сразу удивился — отец всегда закрывал на щеколду, даже когда был дома. Привычка старая, деревенская ещё, с тех времён когда жили в частном доме.
Он поставил сумки у крыльца. Привёз мяса, печенья, банку мёда от знакомого пасечника — мать просила в прошлый раз. Хотел позвонить заранее, но решил сделать сюрприз. Родители любили, когда он приезжал вот так, без предупреждения — мать начинала суетиться, доставала что-то из погреба, отец находил причину достать наливку.
На веранде было тихо. Дверь в дом приоткрыта.
Валентин поднялся на крыльцо, взялся за ручку и остановился.
Голоса были слышны через открытое окно веранды. Мать и кто-то ещё — незнакомый женский голос, низкий, уверенный.
— Вы понимаете, что Валентин об этом не знает, — говорил незнакомый голос.
— Понимаю, — ответила мать.
— И не должен узнать?
Молчание.
— Галя, — это был отец, — ну мы же договорились.
— Договорились, — сказала мать. — Только тяжело это. Столько лет.
— Тридцать семь лет — не столько, — сказал незнакомый голос. — Вы справлялись.
Валентин стоял у двери и не двигался.
— Справлялись, — согласилась мать тихо. — Он хороший вырос. Мы не жалеем.
— Я понимаю. Но теперь она имеет право знать. Ей осталось немного, врачи говорят — до осени.
— Господи, — сказала мать, и в голосе её было столько всего сразу, что Валентин невольно взялся за косяк.
— Она не хочет умирать, не повидав его. Это её право.
— А его право? — спросил отец. Спросил тихо, но твёрдо.
— Его право тоже. Знать правду.
Валентин открыл дверь.
Они все трое сидели за столом — мать, отец и незнакомая женщина лет шестидесяти, в строгом сером жакете, с папкой на коленях. Все трое повернулись к нему.
Мать побледнела.
— Валя, — сказала она. — Ты же не предупреждал.
— Я хотел сюрприз, — сказал он. — Здравствуйте.
Женщина с папкой смотрела на него спокойно — видимо, умела держаться в любых ситуациях.
— Здравствуйте, — сказала она. — Вы Валентин Сергеевич?
— Да. А вы кто?
— Меня зовут Нина Аркадьевна. Я социальный работник. — Она помолчала секунду. — Думаю, вам стоит сесть.
Отец встал, отодвинул стул. Валентин сел машинально, не понимая ещё ничего.
— Сергей, — сказала мать отцу. — Поставь чайник.
— Галя.
— Поставь, пожалуйста.
Отец пошёл к плите. Мать смотрела на Валентина и молчала. Так она молчала всегда, когда не знала с чего начать — просто смотрела и держала паузу.
— Мама, — сказал он. — Что происходит?
— Валечка, — начала она, и голос у неё стал такой, что у него что-то сдвинулось в груди.
— Позвольте мне, — сказала Нина Аркадьевна. — Валентин Сергеевич, я занимаюсь поиском родственников. Меня наняла женщина — Зинаида Петровна Морозова. Ей семьдесят два года, она тяжело больна. Она ищет сына, которого отдала при рождении.
Валентин смотрел на неё.
— Тридцать семь лет назад она родила мальчика и отказалась от него в роддоме. По ряду причин, которые она готова вам объяснить сама. Мальчика усыновили. Ваши родители. — Нина Аркадьевна посмотрела на мать. — Галина Ивановна, вы подтверждаете?
Мать смотрела на сына. В глазах было что-то такое, чего он раньше не видел — страх и одновременно что-то похожее на облегчение.
— Подтверждаю, — сказала она тихо.
Отец поставил чайник на плиту и не обернулся.
Валентин сидел и смотрел на скатерть. На ней был рисунок — ромашки, мать купила эту скатерть лет пятнадцать назад, он помнил. Смотрел на ромашки и не сразу нашёлся что сказать.
— Мы усыновили тебя, когда тебе было три недели…
— Почему не сказали?
Мать сложила руки на столе.
— Хотели сказать. Несколько раз собирались. — Голос у неё не дрожал, она держалась, только руки сжались крепко. — Когда тебе было десять — я почти сказала. Отец остановил. Потом ты уехал учиться, потом работа, потом Надя, свадьба. Всё время было не то время.
— Не то время, — повторил он.
— Валя, мы не хотели тебя обидеть. Боялись.
— Чего боялись?
— Что ты уйдёшь. — Мать сказала это просто, без украшений. — Что найдёшь её и уйдёшь от нас. Глупо, наверное.
— Глупо, — согласился отец. Теперь он обернулся. Стоял у плиты и смотрел на сына. — Но так было.
Нина Аркадьевна молчала, давала им время.
Валентин встал, прошёлся к окну. За окном был огород — грядки, парник, старая груша в углу. Он на эту грушу лазил в детстве, однажды сорвался и разбил коленку. Отец нёс его до веранды на руках.
— Она знала где я? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет, — сказала Нина Аркадьевна. — Она начала искать три года назад. Нашла меня. Мне потребовалось время установить факты и найти вашу семью.
— Почему сейчас ищет?
— Больна. И, по её словам, всю жизнь думала о вас.
— Тогда зачем отказалась?
Нина Аркадьевна открыла папку.
— Она готова сама рассказать. Я передам только основное, если хотите. В семьдесят шестом году она была одна, муж бросил её ещё во время беременности, жила в коммунальной квартире, работала на фабрике. Ей сказали — не потянешь, отдай. Мать с отцом давили, соседи, все кругом. Она была одна.
— Много кто был один и не отдавал.
— Много кто — да. Но это она и её история. Не моё дело её защищать.
Валентин повернулся.
— Вы правильно сказали.
Нина Аркадьевна кивнула. Сложила папку.
— Моя работа — передать её просьбу и дать вам контакт, если захотите. Ничего больше. Встречаться или нет — ваше решение.
— Где она живёт?
— Здесь, в области. Сорок километров.
Отец сел за стол. Налил себе воды, поставил стакан, не выпил.
— Валя, — сказал он. — Скажи что думаешь.
— Пока ничего не думаю.
— Ты злишься?
Валентин сел обратно. Посмотрел на отца, потом на мать. Мать смотрела в стол.
— Не знаю ещё. — Это была правда. Внутри было что-то, но он не мог пока разобрать что именно. — Мне надо время.
— Конечно, — сказала Нина Аркадьевна. — Я оставлю номер. Позвоните когда будете готовы. Или не позвоните — это тоже ответ.
Она встала, застегнула папку, попрощалась ровно и без лишних слов. Мать проводила её до калитки. Валентин слышал как скрипнула щеколда — на этот раз закрыли.
Они остались с отцом вдвоём на веранде.
— Чай будешь? — спросил отец.
— Буду.
Отец встал, налил. Поставил кружку перед Валентином, сел.
— Я понимаю, — сказал отец. — Это много сразу.
— Много.
— Мы должны были сказать раньше. Я должен был. — Отец сжал кружку в руках. — Мать боялась больше, но и я боялся тоже. Это не оправдание.
— Нет.
— Нет, — согласился отец. — Просто факт.
Валентин пил чай и смотрел в окно. Мать возвращалась от калитки — шла медленно, смотрела под ноги.
— Пап, — сказал Валентин.
— Что?
— Когда я коленку разбил. На груше. Ты меня нёс до веранды.
Отец посмотрел на него.
— Помню.
— Я тогда не плакал. Старался.
— Знаю. Я видел.
— Ты сказал — молодец, мужик. Я запомнил.
Отец молчал. Только смотрел на сына.
— Ничего не изменилось, — сказал Валентин. — В смысле — между нами.
Отец выдохнул медленно. Кивнул.
Мать вошла на веранду. Остановилась у двери, смотрела на них обоих.
— Садись, мам, — сказал Валентин.
Она села. Взяла свою кружку, грела руки.
— Ты будешь встречаться с ней? — спросила она тихо.
— Не знаю ещё. — Он помолчал. — Она больная?
— Нина Аркадьевна сказала — онкология. До осени, говорят.
— До осени — это мало.
— Мало, — согласилась мать.
За окном по грядке прыгал воробей, деловито клевал что-то между помидорными кустами. Валентин смотрел на него.
— Я привёз мясо, — сказал он. — И мёд. Там на крыльце.
— Спасибо, Валечка, — сказала мать автоматически. Потом помолчала. — Ты обедать останешься?
— Останусь.
Мать встала. Загремела на кухне.
Отец и сын сидели молча, слушали как она ходит по кухне, открывает холодильник, ставит что-то на плиту. Обычные звуки, слышанные тысячу раз.
— Ты жалеешь, что взяли меня?
Отец посмотрел на него долго. Потом сказал:
— Никогда. Ни одного дня.
— Тогда ладно.
Вечером, когда поели и убрали со стола, Валентин позвонил жене.
— Надь, я сегодня у родителей ночую.
— Что-то случилось?
— Поговорить надо с ними. Долго.
— Ты в порядке?
— В порядке. Просто надо.
Надя не стала расспрашивать — умела чувствовать, когда не надо.
Потом ещё долго сидели втроём на веранде. Не обо всём говорили — некоторые вещи откладывали, возвращались, снова откладывали. Так бывает, когда тема большая, а слов пока не хватает.
Мать рассказывала — как забирали его из роддома, как боялись, что что-то не так оформили, как везли домой на трамвае, укутав в одеяло. Как соседка спросила — сами родили или взяли, и мать сказала — сами. Первый и последний раз солгала.
Отец молчал больше, но иногда добавлял — помню, да, было так.
Ночью Валентин лежал в своей старой комнате, смотрел в потолок. Потолок тот же — трещинка в углу, которую он в детстве разглядывал перед сном. Лет в восемь решил, что она похожа на реку на карте.
Похожа была.
Утром, за завтраком, он спросил:
— Как её зовут полностью?
— Зинаида Петровна Морозова, — сказала мать.
— Морозова.
— Ты был бы Морозов, наверное.
— Климов лучше, — сказал он.
Мать посмотрела на него. Быстро отвернулась к окну, но он всё равно заметил.
После завтрака он помог отцу прибить доску на заборе, которая отошла. Работали молча, только отец иногда говорил — подержи вот так, теперь гвоздь.
— Встречусь с ней, — сказал Валентин, когда заканчивали.
Отец опустил молоток.
— Один раз хотя бы, — продолжал Валентин. — Она умирает. Не могу вот так.
— Это правильно, — сказал отец.
— Вы не против?
Отец посмотрел на него.
— Валя, ты взрослый человек. Нам уже не надо быть против или за. Но если спрашиваешь — нет, не против.
— Я скажу Наде. Она поедет со мной, наверное.
— Надя — хорошая женщина.
— Хорошая.
Они стояли у забора. По огороду ходила мать, проверяла парник. Поднялась, помахала им.
Валентин помахал в ответ.
Домой он уехал после обеда, отказался от третьей чашки чая, взял мамин пирог с яблоками для Нади. В машине посидел минуту перед тем как заводить, смотрел на дачный домик — покрашенный в зелёный, с белыми наличниками, которые отец красил каждое лето.
Телефон Нины Аркадьевны лежал в кармане на бумажке.
Позвонит. Не сегодня — через несколько дней, когда уляжется немного. Но позвонит.
Завёл машину и поехал.