Осень в этом году выдалась на удивление тёплой. Листья ещё держались на ветках, горели золотом и медью, и воздух был прозрачным, как дорогое стекло. Катька, лучшая подруга Ольги ещё со школы, снимала шикарную квартиру в центре и решила отметить своё двадцатитрёхлетие с размахом — вино, закуски, приглушённый свет и только свои.
Ольга долго собиралась. Не потому что нервничала — просто любила этот ритуал: музыку, лёгкий макияж, платье, которое сидит идеально. Тёмно-зелёное, с открытыми плечами, оно мягко мерцало в приглушённом свете комнаты. Волосы тяжёлой волной падали на спину. Она взглянула в зеркало, поправила прядь и сама себе улыбнулась — ну, вроде ничего — после чего выключила свет и вышла.
В квартире Катьки уже играл джаз, пахло корицей и цитрусами, и народ толпился у высоких окон с видом на вечерний город. Ольга взяла бокал, чмокнула именинницу в щёку и растворилась в разговорах, смехе, привычном круговороте лиц.
А потом она его увидела.
Он стоял у окна, чуть поодаль от всех, и смотрел в темноту за стеклом. Невысокий, но ладно скроенный, широкие плечи обтянуты простой чёрной футболкой, которая сидела на нём так, будто её шили на заказ. Тёмные волосы чуть взлохмачены, профиль чёткий, резковатый. В руке — нетронутый бокал.
Ольга засмотрелась. А он вдруг, будто почувствовав взгляд, обернулся.
Их глаза встретились.
И Ольга забыла, как дышать.
Глаза у него были странные. Очень светлые, янтарные, с тёмным ободком по краю радужки. Они смотрели на неё в упор, и в этом взгляде было что-то такое... тягучее, от чего внутри всё переворачивалось. Она стояла посреди гостиной с бокалом в руке, мимо проходили люди, звенели голоса, смеялась Катька, а Ольга слышала только стук собственного сердца.
Он улыбнулся одними уголками губ и медленно направился к ней.
— Ты чего застыла? — Катька возникла из ниоткуда, чокнулась своим бокалом об Ольгин. — Смотри, не рассыпься от счастья. Это Виталик, друг моего Сережи. Вместе служили. Он сейчас у дяди работает, на фурах помогает. Но вообще парень интересный. Не гламурный, зато настоящий. Ты как?
— Я? — Ольга моргнула, выныривая из транса. — Нормально.
— Ну-ну, — хитро прищурилась Катька и упорхнула к другим гостям.
А Виталик уже стоял рядом.
— Привет, — сказал он просто. — Ты Ольга, да? Катя про тебя рассказывала. Говорит, вы не разлей вода.
— Ага, — Ольга улыбнулась, чувствуя, как щёки предательски теплеют. — С первого класса дружим.
Они говорили о какой-то ерунде: об учёбе, о погоде, о дурацкой пробке, в которой он застрял по дороге. Но Ольга не запоминала слов. Она смотрела в его глаза и тонула. Медленно, сладко, безвозвратно.
Через час Катька, проходя мимо, шепнула на ухо:
— Оль, ты как? Нормально? А то вы с Виталиком уже полвечера не отсвечиваете.
— Всё отлично, — Ольга посмотрела на подругу, и в её серых глазах было столько света, что Катька только хмыкнула и отошла, поняв всё без слов.
К концу вечера они сидели на широком подоконнике, пили остывший чай и молчали. Это было удивительно — молчать и не чувствовать неловкости. Просто быть рядом. Чувствовать его плечо, его тепло, его дыхание.
— Ты очень красивая, — сказал вдруг Виталик, глядя не на неё, а в окно, на огни ночного города.
— Правда? — Ольга усмехнулась. — А я вот никогда не понимала, что во мне такого находят. В зеркало посмотрю — вроде обычная.
Он повернул голову и посмотрел на неё в упор. В его янтарных глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Значит, плохо смотришь.
Ольга засмеялась и толкнула его плечом. А про себя подумала: «Кажется, я пропала».
***
Они начали встречаться. И это было легко.
Виталик не задаривал цветами (хотя иногда приносил полевые ромашки, сорванные где-то за городом), не водил по дорогим ресторанам (зато у него была крошечная съёмная квартирка с огромным балконом, где они пили чай и смотрели на звёзды). Он был старше, спокойнее, надёжнее. Отслужил, поработал уже где только мог, и сейчас искал себя, перебиваясь случайными заработками.
Ольгу это не смущало. Ей было хорошо с ним. Рядом с ним она чувствовала себя... настоящей. Не «красивой девушкой, на которую все смотрят», а просто Ольгой, которую любят. Которая может быть смешной, сонной, растрёпанной, и её всё равно будут гладить по голове и называть ласковыми словами.
Подруги, правда, недоумевали.
— Оль, ну серьёзно? — Катька, уже успевшая забыть, что сама их познакомила, теперь хмурилась за чашкой кофе. — Ты посмотри на себя! Ты у нас красавица писаная, мужики на тебя вешаются гроздьями, а ты с каким-то дальнобойщиком...
— Он не дальнобойщик, — спокойно отвечала Ольга. — Так, помогает дяде иногда, по выходным. Это временно, пока что-то постоянное не найдёт.
— Ага, временно, — Катька закатывала глаза. — А сам он что говорит?
— Говорит, дорога затягивает, — Ольга пожимала плечами. — Особенно ночью, когда один за рулём. Но я думаю, это просто пока. Надоест — бросит.
Катька смотрела на неё с сомнением, но спорить не лезла.
Только вот Ольга ошибалась.
Виталик тем временем втянулся в работу всерьёз. Дядин бизнес с грузоперевозками, который поначалу казался просто способом подработать, неожиданно пришёлся ему по душе. Он стал выезжать в рейсы всё чаще, и в его голосе, когда он говорил о дороге, появлялось что-то новое.
Ольга скучала. Но ждала. И каждое его возвращение было праздником.
Она замечала: после каждого рейса он становился чуть другим. Более молчаливым. Подолгу смотрел в окно — туда, где за домами темнел лес. А однажды ночью проснулась — его рядом не было. Вышла на балкон, а он стоит босиком, в одних джинсах, и смотрит в ту же сторону.
— Холодно же, — сказала она, обнимая его со спины.
— А я не чувствую, — ответил он тихо.
— Чего не спишь?
— Не знаю. Тянет туда. — Он кивнул в темноту. — Глупость, наверное.
— С чего бы?
— Сам не понимаю. Как будто внутри что-то откликается. Не могу объяснить.
Она тогда подумала — устал человек, переработал.
А потом начались сны.
***
Первый раз это случилось под утро, перед его приездом. Ольге приснился огромный волк. Он стоял на холме, на фоне восходящего солнца, и смотрел прямо на неё. Шерсть его была пепельно-серой, а вдоль хребта тянулись чёрные, как смоль, полосы. И глаза... Боже, эти глаза. Янтарные, с тёмным кольцом. Глаза Виталика.
Ольга проснулась с колотящимся сердцем. И в тот же день он вернулся.
— Виталь, — сказала она вечером, лёжа у него на плече. — Мне сон приснился. Странный такой. Волк огромный, серый, в чёрную полоску. И глаза у него — твои. Прямо точь-в-точь.
Виталик напрягся всем телом. Она почувствовала, как под её щекой закаменели мышцы.
— Опиши, — голос его был глухим. — Какого цвета полосы? Размер?
Ольга, удивившись, но ничего не спрашивая, описала всё подробно. Виталик долго молчал. Потом обнял её крепче.
— Забей, — сказал он наконец. — Сны — они просто сны. Давай я перерыв возьму на работе? Побуду с тобой.
Ольга обрадовалась. Две недели они почти не расставались: гуляли по паркам, ели мороженое на набережной, валялись на его огромном балконе и слушали дождь. Сны прекратились.
А потом позвонил дядя.
— Виталь, выручай, — голос в трубке был взволнован. — Шофёр слёг с температурой, груз горит, выйти некому. Хоть на пару деньков?
Виталик посмотрел на Ольгу. Она кивнула, хотя внутри кольнуло.
— Съезжу и сразу обратно, — пообещал он. — Дня три.
— Звони каждый день, — попросила она. — Обещай.
Он обещал. И звонил. Два дня. Рассказывал про дорогу, про то, как ночью останавливался на пустых стоянках, как лес подступает прямо к трассе, как тянет выйти, постоять в тишине, подышать... А на третьи сутки начался ливень — такой, что город затопило, а трассы размыло в хлам. Дикторы в новостях призывали никуда не ездить.
Ольга уснула под утро, уткнувшись в его подушку, пахнущую его запахом.
И увидела сон.
Мокрый асфальт. Чёрный, блестящий, в свете одинокой фары, торчащей из груды искореженного металла. Перевёрнутая фура. И посреди дороги — он. Серый волк с чёрными полосами. Лежит неподвижно, неестественно выгнув спину.
Ольга бежала босиком по ледяной воде. Упала на колени, дотронулась до шкуры. Горячая, живая. А когда провела рукой выше — пальцы увязли в чём-то липком, тёплом. Кровь.
— На помощь! — закричала она. — Люди!
Из темноты вынырнули силуэты, замелькали огни скорой. И в этом шуме волк открыл глаза. С трудом повернул голову и посмотрел на неё. Прямо в душу. Глазами Виталика.
Она закричала и проснулась.
В комнате было серое, тяжёлое утро. На тумбочке вибрировал телефон. Экран высветил: «Дядя Виталика».
— Оленька, дочка, — голос дяди срывался. — Виталик в аварию попал. Под утро. Дорогу размыло, фура перевернулась, его выкинуло... Спину повредил сильно. Но живой, живой, скорая успела вовремя. В больнице он.
Ольга молча оделась. Руки дрожали, попадая в рукава. Джинсы, свитер — первый попавшийся. Волосы кое-как стянула в пучок. Даже в зеркало не посмотрелась. Схватила ключи, телефон и вылетела на лестницу.
Слёзы пришли только в такси, когда водитель участливо спросил: «Куда едем?» — и она с трудом выдавила из себя адрес больницы.
***
В палате пахло лекарствами и хлоркой. Виталик лежал на животе, замотанный бинтами, бледный до синевы. Но когда Ольга вошла, он улыбнулся. Устало, но так тепло, что у неё сжалось сердце.
— Привет, — прошептал он. — А я знал, что ты придёшь.
— Дурак, — выдохнула Ольга и села рядом, взяв его за руку. — Как ты вообще?
— Живой, — он слабо сжал её пальцы. — Это главное.
Несколько дней она почти не выходила из больницы. Кормила с ложки, поила водой, поправляла подушку, читала вслух дурацкие статьи из интернета, чтобы он не скучал. Иногда просто сидела рядом и смотрела в окно, чувствуя его дыхание. Он смотрел на неё и не верил. Что она здесь. Что не сбежала. Что моет ему лицо влажным полотенцем и ругается, когда он пытается встать раньше времени.
— Ты чего возишься? — ворчала Ольга, когда он тянулся за стаканом. — Лежи, я подам.
— Я не инвалид.
— А я не медсестра. Но приходится, — она улыбалась и давала ему воды.
Катька приезжала на третий день. Привезла домашних котлет, апельсины и новый детектив — разгрузить Ольгу хоть немного. Застала картину: Ольга сидит на краю койки, поправляет Виталику подушку, а он ловит её руку и целует в запястье. Так просто, будто никого кроме них в палате нет.
— Оль, выйди на минуту, — позвала Катька.
В коридоре она долго смотрела на подругу. Потом сказала тихо:
— Ты как?
— Нормально.
— Оль... я не думала, что ты такая. Честно. — Катька мотнула головой. — Я б, наверное, не смогла. Сидеть днями, кормить с ложки... Это ж любовь, получается?
— Получается, — Ольга улыбнулась устало. — Странно, да?
— Странно, — согласилась Катька. И добавила с непривычным уважением: — Ты молодец.
Они обнялись быстро, по-девчачьи, и Катька уехала.
Когда Виталика перевели в обычную палату и ему стало легче, Ольга решилась.
— Виталь, — начала она тихо, глядя ему в глаза. — Я должна тебе кое-что рассказать. Тот сон... Я видела его в ночь аварии. Волка. Серого, в чёрную полосу. Он лежал на мокрой дороге, рядом с перевёрнутой машиной. Я трогала его, и рука была в крови. А потом он открыл глаза. Твоими глазами.
Виталик смотрел на неё долго, не отрываясь. В его взгляде было что-то древнее, тяжёлое и одновременно бесконечно нежное.
— Оля, — сказал он наконец. — Ты не боишься?
— Чего?
— Того, что я сейчас скажу.
Она сжала его пальцы.
— Говори.
Он глубоко вздохнул, собираясь с силами.
— Тот волк — это я. Не во сне. Наяву.
Ольга молчала. Смотрела на него и ждала.
— Это не проклятье, Оля. Это кровь. Порода. — Он говорил тихо, но твёрдо. — Ты знаешь, что Геродот, древний грек, писал о племени невров, жившем на наших землях? Он говорил, что раз в году каждый невр становится волком на несколько дней, а потом возвращается обратно. Это древнейшее упоминание о нас. О моём роде.
Ольга слушала, затаив дыхание.
— Мой род — с северных земель, оттуда, где леса дремучие. У нас это называется «волкодлак» — от слов «волк» и «длака», что значит шерсть, руно. Бабушка рассказывала, что в древности наши предки умели оборачиваться не только в волков. В былинах поётся о богатыре Вольге: *«серым волком рыскать да по чистыим полям», «щукой рыбой ходить во синих морях», «птицей соколом летать в облаках»*. Но в нашем роду передалась только волчья ипостась. Самая сильная.
— Бабушка? — переспросила Ольга.
— Да. — Виталик улыбнулся одними уголками губ. — Моя бабка была из тех деревенских бабок, которых все боялись и уважали одновременно. Знахарка. Она *«знала шепотки»* — заговоры, лечебные слова. К ней ходили и в горести, и в радости: детей лечить, скотину, от сглаза спасать. Она и дар свой получила по наследству, от своей бабки. А дар колдовства у нас передаётся только так — из рук в руки, перед смертью.
— И тебе передала?
— Не волчью суть, — Виталик покачал головой. — Это кровное, от рождения. А вот знахарский дар, *шепотки* бабушкины — да. Она хотела, чтобы я умел не только зверем быть, но и человеком силу применять. Лечить, оберегать, заговоры знать.
Он помолчал.
— Когда я родился, бабушка сразу увидела. Сказала: «У него длака есть — волчья шерсть под языком, а на голове пушок особый. Родился в рубашке — значит, отмеченный». Потом, когда я подрос, это всё ушло, стало незаметно. Но бабушка знала: кровь не обманешь. Она меня и учила. Говорила: «Ты — волкодлак. Это великая честь, но и великая ответственность. Ты должен быть достоин крови предков».
— Погоди. — Ольга нахмурилась. — Но я же целовала тебя... Мы столько времени вместе. Неужели я бы не заметила?
— Заметила бы, если б она осталась, — Виталик слабо улыбнулся. — Бабушка говорила: младенческая длака — это знак, печать. Как родимое пятно. С возрастом она сходит. Остаётся внутри. В крови. В том, как лес ночью зовёт. В том, кем я становлюсь, когда остаюсь один.
— И ты умеешь... превращаться по желанию?
— Да. Не всегда, не в любой момент. Но когда я далеко от города, один, особенно на стоянках, где лес рядом — внутри просыпается древняя сила. Бабушка учила меня контролировать это. Рассказывала старые легенды. Например, что наши предки, волкодлаки, могли гонять облака и даже поедать луну с солнцем — оттого затмения случались. Я думал, что это просто сказки. Пока сам не почувствовал эту силу.
— А дальше? — спросила она тихо. — Бабушка тебя учила, дар передала. А ты? Ты развиваешь его?
Виталик усмехнулся, но как-то горько.
— Развиваю? Я от него бегаю, Оля. Думал, если буду реже оборачиваться, если запру себя в городе, в работе — оно само уйдёт, затихнет. Как будто можно кровь предков переспорить.
— А нельзя?
— Бабушка говорила: дар — как огонь. Если его не кормить, не поддерживать, он не погаснет. Он спалит тебя изнутри. Или вырвется наружу, когда не ждёшь, и тогда беды не миновать. — Он сжал её пальцы. — Я думал, что контролирую. А в ту ночь, когда фура перевернулась... я не смог удержать человеческое. Меня нашли уже волком. А потом, когда скорая подъехала, я сам перекинулся обратно. Потому что знал: надо выжить. Ради тебя. Но если бы не авария, если бы я и дальше его глушил... не знаю, чем бы кончилось.
— Я вообще думал, что это закончится. — Он вдруг отвернулся к окну, и в голосе впервые проскользнуло что-то мальчишеское, беззащитное. — Что перерасту, как та шерсть под языком. Уеду в город, забуду лес, буду нормальным. А оно... оно внутри. Сидит и ждёт.
Ольга молчала, глядя на его профиль. Он сейчас был не загадочным парнем с янтарными глазами, а просто пацаном, который всю жизнь пытался стать нормальным — и не смог.
— Почему ты молчал? — в её голосе не было обиды, только боль.
— Боялся. — Он смотрел на неё, не отводя глаз. — Думал, если скажу — потеряю тебя. Кто захочет быть с волкодлаком? С тем, в ком течёт древняя, звериная кровь, кто должен учиться быть зверем, чтобы не сойти с ума?
Ольга слушала и чувствовала странное спокойствие. Будто все кусочки пазла, которые никак не складывались, вдруг встали на место. Та ночь на балконе, когда он стоял босиком и смотрел в темноту. Его слова: «Тянет туда. Как будто внутри что-то откликается». Рассказы про дорогу, про пустые ночные стоянки, про лес, который подступает к самой трассе. Прощальный взгляд перед аварией — не на неё, а туда, за окно. Сны. Глаза. Всё это было не случайно. Это был он. Настоящий.
— И всё это время... — Ольга запнулась, подбирая слова. — Ты просто был рядом. А я видела волка во сне.
— Бабушка говорила: тот, кто видит волкодлака во сне, тому он открывается настоящим. — Он сжал её пальцы. — Ты видела меня. Всегда.
— Поэтому тебя потянуло на эту работу, — сказала она медленно. — Не в фуры, а в дорогу. В ночь. На стоянки, где лес рядом. Ты искал, где дар не задохнётся.
— Да. — Он выдохнул. — А нашёл тебя.
— А бабушка... — спросила Ольга. — Где она сейчас?
— Умерла. Пять лет назад. — Виталик сжал губы. — Перед смертью долго мучилась, не могла уйти. Потому что дар надо передать, а я был далеко, в армии. Еле дождалась. Когда приехал, позвала меня, дала в руки старый волчий клык — семейный оберег — и сказала: «Принимай, внук. Теперь ты за род. Но помни: дар не прощает пренебрежения. Раз впустил его в кровь — будь добр, учись с ним жить. Иначе беда». И только после этого уснула спокойно.
Он потянулся к шее и вытащил из-под больничной рубахи тонкий кожаный шнурок. На нём висел пожелтевший клык.
— Это он?
— Да. Бабушкин наговор. Оберегает меня. Но в ту ночь, видно, не спасла сила. Потому что я сам от неё бегал.
Ольга взяла клык в руку. Он был тёплым от его тела. И вдруг её как будто током ударило. Она отдёрнула руку, будто обожглась.
— Погоди. — Она отодвинулась на край кровати. — Погоди-погоди. Ты серьёзно? Это всё... правда?
Виталик смотрел на неё, не отрываясь. В его глазах было что-то такое... Она не могла понять. Страх? Надежда? Обречённость?
— Правда.
— То есть... — Ольга сглотнула. — Ты реально превращаешься в волка? Не во сне, а по-настоящему? Шерсть, клыки, лапы?
— Да.
— И ты мне всё это время не говорил? — Голос её дрогнул. — Мы... мы спали вместе, я рассказывала тебе про свои сны, про волка, а ты молчал? Знал, что я вижу тебя, и молчал?
— Боялся.
— Чего? — Она почти выкрикнула это слово. Сидела на краю кровати, сжимая край больничной простыни, и смотрела на него так, будто видела впервые. — Чего ты боялся? Что я сбегу? Так я, может, и должна сбежать! Ты понимаешь, что говоришь? Волк. Оборотень. Это же... это не бывает! Так не бывает!
— Я знаю.
— И ты сидишь тут такой спокойный, рассказываешь про бабушку, про дар, про... про клык этот... — Она замолчала, пытаясь отдышаться. В голове было пусто и шумно одновременно. Картинки из снов — волк на холме, волк на мокрой дороге, глаза, его глаза — всё смешалось в кашу.
— Оль...
— Нет, подожди. — Она выставила руку вперёд, останавливая его. — Мне надо... мне надо подумать.
Она встала, подошла к окну. За стеклом смеркалось, вдалеке за домами темнел лес. Тот самый лес, куда он смотрел по ночам. Который его звал.
— Тянет туда, да? — спросила она, не оборачиваясь. — Лес этот. Ты поэтому смотрел?
— Да.
— И когда ты в рейсах... останавливался на стоянках, выходил... чувствовал это?
— Каждый раз. — Голос его был тихим. — Стоишь у обочины, лес рядом, и внутри всё переворачивается. Иногда еле сдерживался, чтобы не уйти. Но я не уходил. Боялся.
Ольга молчала, глядя в темноту. В голове крутилось: "Оборотень. Настоящий оборотень. Мой парень. Виталик. Который целует меня по утрам. Который приносит ромашки. Который... волк".
— Ты убивал кого-нибудь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Что? — он даже приподнялся от неожиданности.
— Ну, в волчьем обличье. Охотился. На людей.
— Оля, нет. — Голос его дрогнул. — Я же не зверь. То есть зверь, но... я себя помню. Я никогда...
— А если потеряешь контроль? Ты сам сказал — бабушка предупреждала. Если дар не развивать, он вырвется. Что тогда?
Тишина. Она обернулась. Виталик лежал, глядя в потолок, и желваки ходили на скулах.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Думал об этом каждую ночь. Поэтому и бегал от дара. Думал, если не буду оборачиваться, если запру себя в городе — не узнаю, на что способен. И не натворю бед.
— А теперь?
— А теперь ты знаешь. — Он посмотрел на неё. — И если ты боишься, что я однажды... я пойму. Правда. Я сам этого боюсь.
Ольга смотрела на него долго. Потом медленно подошла, села на край кровати.
— Страшно? — тихо спросил Виталик.
— Не знаю. — Она обернулась к окну. В глазах стояли слёзы — она и сама не заметила, когда они появились. — Ещё не поняла. Ты... ты правда думал, что я сейчас встану и уйду?
— Я боялся.
— Я заметила. — Она выдохнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Слушай... мне страшно. Честно. Я сейчас вообще не понимаю, как с этим жить. Что делать. Как на это реагировать. Но... я не могу уйти. Понимаешь? Не могу.
— Почему?
— Потому что я тебя люблю. — Она сказала это просто, без пафоса, как само собой разумеющееся. — Полгода молчал, что он волкодлак. От дара своего бегал, пока в аварию не влетел. А теперь лежит тут и смотрит на меня своими глазищами, как будто я последняя надежда.
Виталик смотрел на неё и не верил.
— И что теперь? — спросил он тихо.
— Не знаю. — Ольга пожала плечами. — Разбираться будем. Ты со своим даром, я со своим страхом. Вместе. Только обещай мне одну вещь.
— Всё что хочешь.
— Больше никаких тайн. Если у тебя там лапы чешутся или луна позывает выть — говори сразу. Не надо молчать и делать вид, что всё нормально. Мы теперь в одной лодке. Ясно?
Виталик смотрел на неё и не верил своему счастью. Его Ольга. Самая красивая девушка на свете, которая только что чуть не сбежала, но осталась. Которая боится, но не уходит. Которая готова разбираться.
— Ясно, — выдохнул он.
— И ещё. С фурами и рейсами покончено. Будешь искать себя рядом со мной. Хочешь в лес — пойдём вместе. Но чтобы по ночам был дома. Договорились?
Он рассмеялся — впервые за много дней — и тут же поморщился от боли в спине.
— Дурак, — сказала Ольга, но уже ласково. — Лежи давай.
Она прилегла рядом, осторожно, чтобы не задеть повязки, и положила голову ему на плечо. За окном больницы смеркалось. По стеклу застучали первые капли дождя.