Марина нашла серёжку в машине мужа случайно. Совершенно случайно.
Она уронила телефон между сиденьями, полезла доставать и пальцы нащупали что-то маленькое, металлическое, с чем-то острым. Вытащила. Серёжка-гвоздик. Маленький золотой цветок с бирюзовым камешком посередине.
Марина повертела её в пальцах и нахмурилась.
Серёжка была не её. Это точно. Марина вообще не носила гвоздики, предпочитала длинные, с подвесками. И бирюзу не любила. Но серёжка была ей знакома. Очень знакома. Она точно видела её раньше, только не могла вспомнить где.
— Странно — пробормотала она вслух и сунула находку в карман куртки.
В тот вечер Игорь вернулся с работы поздно. Как обычно в последние месяцы. Молча поел, посмотрел что-то в телефоне, буркнул «спокойной ночи» и ушёл в спальню. Марина осталась на кухне. Вымыла посуду, протёрла стол, постояла у окна. В доме напротив горел свет, мелькали тени за занавесками — чужая жизнь, чужие истории.
Она достала серёжку и положила на стол перед собой. Золотой цветок. Бирюза. Где же она её видела?
Мысль не отпускала. Как заноза. Марина перебрала в голове подруг, коллег, случайных знакомых. Нет, ни на ком. Но ведь серёжка была узнаваемая, запоминающаяся. Не ширпотреб из перехода, а что-то особенное, сделанное на заказ или купленное в каком-то маленьком авторском магазинчике.
Заснула она поздно. А утром, открыв глаза, сразу вспомнила.
Ира. Серёжка принадлежала Ире. Её младшей сестре.
Марина точно видела эти сережки на Ире месяц назад, когда они обедали вместе в кафе у парка. Ира ещё поправляла волосы, и серёжки блеснули на солнце. Золотые цветочки с бирюзой. Марина тогда ещё подумала, что красиво смотрятся.
Она села на кровати и посмотрела на спящего Игоря. Лежит на боку, одеяло натянул до подбородка, дышит ровно. Обычный спящий человек. Её муж. Отец её детей.
«Нет — сказала себе Марина. — Нет. Чушь. Этого не может быть.»
Серёжка могла оказаться в машине по сотне причин. Ира недавно ездила с ними за город. Или, когда Игорь подвозил её до метро. Марина сама попросила, потому что шёл дождь. Или... Или ещё как-нибудь. Логичное, простое объяснение. Обязательно есть. Нужно просто спросить.
Но она не спросила. Ни Игоря, ни Иру.
Потому что в груди поселилось что-то холодное и тяжёлое, что мешало дышать и не хотело простых объяснений. Марина хотела правды. Но она вдруг поняла, что правды боится.
Ира была младше на четыре года. Всю жизнь рядом.
Они росли в маленькой двухкомнатной квартире. Мама одна тянула двоих. Отец ушёл, когда Ире было два, и больше не появлялся. Марина, как старшая, привыкла быть за главную: водила сестру в сад, потом в школу, помогала с уроками, заплетала косички. Ира была хрупкая, тихая, с большими серьёзными глазами. Она смотрела на старшую сестру с обожанием и повторяла за ней всё. От манеры ходить до любимых песен.
— Вы как одно целое — смеялась мама. — Да и секреты, наверное, между вами общие?
Секретов не было. По крайней мере, Марина так думала.
Они выросли. Марина окончила педагогический, устроилась в школу. Через год вышла замуж за Игоря — познакомились на дне рождения общего друга. Игорь тогда был другим. Весёлый, внимательный. Он красиво ухаживал, дарил цветы без повода, говорил:
«Ты — мой лотерейный билет. Главный выигрыш в жизни».
Марина верила. Как можно было не верить?
Первый год был счастливым. Родилась Полина. Через три года — Кирилл. Марина ушла из школы, сидела дома с детьми. Игорь зарабатывал. На жизнь хватало.
Жизнь шла — обычная, нормальная. Со стиркой, супами, прогулками, родительскими собраниями. С тихими вечерами, когда оба так уставали, что засыпали, не дочитав детям сказку.
А Ира всё это время была рядом. Приходила по выходным. Приносила торты, возилась с Полиной и Кириллом, помогала Марине с уборкой. Она пока так и не вышла замуж, хотя ей уже исполнилось тридцать два. Работала в маленьком рекламном агентстве, жила одна в съёмной студии. Марина переживала за неё.
— Ира, ну, когда уже? — спрашивала она, наливая чай. — Тебе нужен кто-то. Нельзя всё время одной.
— Успею ещё — отвечала Ира и улыбалась. Улыбка у неё была странная. Как будто она знала что-то, чего Марина не знала.
Или Марине так только казалось.
После находки серёжки Марина начала замечать. Или придумывать. Она сама уже не понимала.
Игорь стал чаще задерживаться. Раньше он звонил и предупреждал, а теперь просто писал сообщение: «Буду поздно. Не жди». Коротко. Без объяснений. Марина набирала ответ, стирала, набирала снова, отправляла: «Ок».
Она стала замечать, что он чаще выходит в другую комнату с телефоном. Что поставил пароль на телефон. Мелочи. Каждая по отдельности ничего. Вместе — много.
Но самое странное было с Ирой.
Она стала реже приходить. Марина звонила — Ира не брала трубку, перезванивала через час с извинениями:
«Была занята».
Марина приглашала на ужин — Ира отказывалась:
«Не могу, работа горит».
Раньше работа никогда не мешала. Раньше Ира примчалась бы в любое время дня и ночи, если Марина позвала.
А ещё совпадения. Маленькие, почти незаметные. Игорь «задерживался на работе» именно в те вечера, когда Ира была «занята». Игорь ездил «по делам» в субботу, и Ира в ту же субботу не отвечала на звонки до обеда.
Марина чувствовала, как что-то холодное и тяжёлое в груди разрастается. Уже не комок. Глыба.
Однажды вечером, уложив детей, она достала из шкатулки серёжку и положила на ладонь. Золотой цветок с бирюзой. Маленький, красивый. Невесомый. Но она чувствовала, что он весил тонну. Он весил как вся её жизнь.
Марина решила узнать правду сама. Не спрашивать. Не намекать. Узнать.
Она понимала, что это некрасиво. Что нормальные люди разговаривают, выясняют отношения. Но Марина не могла. Если она спросит Игоря напрямую, и он скажет «нет, ты что, показалось» — она ведь поверит. Потому что захочет поверить.
А если спросит Иру... Ира посмотрит своими большими серьёзными глазами и скажет: «Мариш, ты с ума сошла? Это же я. Твоя сестра». И Марина тоже поверит. И серёжка ляжет обратно в шкатулку, и всё вернётся на свои места. Внешне.
А внутри будет догрызать. Медленно, тихо. Как ржавчина.
Нет. Ей нужна была правда, которую нельзя отрицать.
В четверг Игорь снова написал: «Буду поздно. Совещание затянулось». Марина набрала Ире. Гудки. Один, второй, третий. Она положила трубку.
Попросила свою соседку посидеть с детьми. А сама вызвала такси и назвала адрес — Ирин дом. Она никогда раньше не делала ничего подобного. Никогда не следила, не проверяла, не подсматривала. Но серёжка лежала в кармане, и рука непроизвольно сжимала её.
Таксист попался молчаливый, и Марина была ему за это благодарна. Ей не хотелось разговаривать. Хотелось исчезнуть. Стать невидимой. Просто увидеть и узнать. А потом решить, что с этим делать.
Такси остановилось около Ириного подъезда. Марина расплатилась и вышла. Мартовский вечер был холодным. Ветер бил в лицо, и она поёжилась в своей куртке, сунула руки в карманы. Серёжка уколола палец.
Марина отошла к соседнему подъезду и оттуда решила понаблюдать…
Свет в окнах Иры горел. Третий этаж, второе окно слева. Марина стояла у подъезда и смотрела на этот свет. За тонкой занавеской двигались тени. Одна. Нет две. Определённо две.
Сердце ударило так, что зазвенело в ушах.
Марина простояла двадцать минут. Руки онемели от холода. Она уже собиралась уйти, потому что стоять вот так, на улице, подглядывая за окнами сестры, было невыносимо стыдно. Но тут дверь подъезда открылась. Вышел Игорь.
Он был без шапки, в своей серой куртке, с шарфом, который Марина подарила ему на прошлый Новый год. Достал телефон, посмотрел на экран, убрал обратно. Повернул к парковке. Походка быстрая, пружинистая, так ходят люди, которым хорошо. Которые довольны. Которые не чувствуют за собой никакой вины.
Марина прижалась к стене. Он не заметил. Сел в машину, завёл мотор, уехал. Фары мелькнули и растворились за поворотом.
Она стояла и дышала. Просто дышала. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Как учили на курсах подготовки к родам, когда нужно пережить боль. Только тогда боль была физической, понятной. А эта...
Марина вызвала такси. И домой вернулась раньше Игоря, так как ему ещё надо было ставить машину в гараж, а это минут 10 - 15 пешком до дома.
Отпустила соседку Олю, которая присматривала за детьми. Проверила Полину и Кирилла — спят. Зашла в ванную умылась и вышла.
Когда Игорь пришёл, она сидела на кухне с чашкой чая.
— Привет. Совещание только закончилось? — голос ровный. Спокойный. Сама удивилась.
— Да — он повесил куртку, прошёл мимо неё к холодильнику. — Замотались совсем. Директор новый проект затеял, вот и сидели.
Он врал легко. Без запинки. Без бегающих глаз. Просто, как дышал.
Марина отпила чай.
— Ире звонила. Не берёт трубку. Опять, наверное, завалена работой — произнесла она, глядя ему в глаза.
Ни тени. Ни паузы. Ни дрогнувшего уголка рта.
— Может, заболела — пожал плечами Игорь. — Позвони завтра.
Марина кивнула. «Он чудовище — подумала она. — Или я. Потому что сижу здесь, пью чай и делаю вид, что верю».
Той ночью она лежала без сна и слушала, как тикают часы в гостиной. Размеренно. Равнодушно. Часам всё равно, что в этом доме рухнул мир. Они просто отсчитывают время.
Она могла бы устроить скандал. Могла бы кричать, швырять вещи, выставить его за дверь. Могла бы позвонить Ире и высказать всё, что накипело. Могла бы рыдать у мамы на плече.
Но Марина сделала другое. Она стала ждать. И собирать.
Не доказательства — нет. Силы.
Потому что где-то очень глубоко, под слоями обиды, злости и боли, она уже знала, что будет делать. Знала с той самой минуты, когда увидела Игоря, выходящего из Ириного подъезда. Просто ей нужно было время, чтобы это знание поднялось на поверхность и стало решением.
Через неделю Ира всё-таки пришла в гости. Как ни в чём не бывало. С тортом. С улыбкой. С теми самыми серёжками в ушах — обеими. Видимо сделала копию. Решила, что потеряла где-то...
— Мариш, прости, что пропала! Аврал на работе. Три проекта одновременно, я с ума сходила — она обнимала Марину, и от неё пахло знакомыми духами. Духами, которые Марина подарила ей на день рождения.
— Ничего — сказала Марина и обняла в ответ. — Бывает.
Она смотрела, как Ира играет с Полиной в настольную игру. Как подбрасывает Кирилла на коленях, и он визжит от восторга. Как разрезает торт и раскладывает по тарелочкам. Обычная картина. Семейная. Тёплая.
Марина думала: «Как ты можешь? Как ты можешь сидеть за моим столом, обнимать моих детей, улыбаться мне и при этом...»
— Марин, у тебя всё хорошо? — спросила Ира, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Ты какая-то... не такая.
— Устала просто — Марина улыбнулась. — Дети, быт. Знаешь, как это.
— Знаю — кивнула Ира.
Нет. Не знаешь. Ты не знаешь, как это — стирать чужие рубашки и гладить их, зная, что их расстёгивает другая женщина. И эта женщина, твоя сестра. Ты не знаешь, как это — укладывать детей и думать: а он сейчас там? У неё? На её диване, в её маленькой студии?
— Ира — вдруг спросила Марина. — А серёжки у тебя красивые. Откуда?
Ира машинально тронула мочку уха.
— Эти? Подруга привезла из Питера. Ручная работа. Нравятся?
— Очень. Только одна, кажется, немного... погнулась. Дай посмотрю.
Ира вынула серёжку и протянула. Марина взяла её и из кармана достала вторую. Положила рядом на ладони. Две одинаковые. Пара.
Ира побледнела. Мгновенно. Как будто кто-то выключил свет у неё в лице.
— Нашла в машине Игоря — тихо сказала Марина. — Месяц назад.
Тишина. Такая густая, что, казалось, можно было потрогать.
Полина в соседней комнате что-то напевала, Кирилл стучал кубиками. Обычные, мирные, детские звуки. А на кухне — тишина.
— Марина... — начала Ира.
— Не надо — Марина подняла руку. — Не надо говорить, что это не то, что я думаю. Я видела. Неделю назад. Видела, как Игорь выходил из твоего подъезда в десять вечера. Я стояла внизу.
Ира закрыла лицо руками. Плечи задрожали. Тихо, беззвучно. Даже в этом она была аккуратной. Не шуметь, не привлекать внимания.
— Давно ты с ним? — спросила Марина.
— Полгода — прошептала Ира сквозь пальцы.
Полгода. Это было лето. Шашлыки на даче. День рождения Кирилла. Потом первое сентября Полины. Все эти семейные обеды, совместные выходные, поздравления. Всё это время они...
— Как? — голос Марины не дрожал. Она сама не понимала, откуда это спокойствие. Может, внутри всё уже перегорело. Может, она прожила это горе заранее, по ночам, пока лежала без сна и слушала тиканье часов. — Как ты могла?
Ира опустила руки. Лицо красное, мокрое, некрасивое. Не было в нём ничего от той хрупкой девочки с серьёзными глазами. Была взрослая женщина, которую поймали.
— Я не хотела — произнесла она. Как банально. — Оно само как-то...
— Само? — Марина наклонилась вперёд. — Само? Он сам пришёл к тебе? Сам? Сам лёг в твою постель? И всё это — «само»?
— Марин, пожалуйста...
— Нет, Ира. Нет. Ты помнишь, что ты говорила? Всегда говорила? — голос наконец дрогнул, и Марина стиснула зубы, чтобы удержать его. — «Разве между сёстрами бывают секреты? Всё общее». Помнишь?
Ира вздрогнула.
— Всё общее — повторила Марина. — Вот ты и решила всё. Включая моего мужа.
Игорь пришёл через час. Увидел Иру на кухне — заплаканную, сжавшуюся. Увидел Марину — прямую, каменную. И всё понял. Сразу.
Он не стал отпираться. Марина потом думала: это хорошо или плохо? Хорошо, что не врал в глаза? Или плохо, что даже не попытался бороться за семью?
— Марин, я виноват — сказал он, стоя в дверном проёме. — Я знаю.
— Знаешь — повторила она. Это слово стало пустым. Все слова стали пустыми.
— Это было ошибкой. Огромной. Я...
— Собирай вещи — сказала Марина.
— Что?
— Вещи. Собирай. Сегодня. Сейчас.
Он стоял и смотрел на неё. Она видела, как в его глазах мелькают мысли — быстро, лихорадочно. Как он просчитывает варианты: упасть на колени? Просить прощения? Объяснять? Обвинять?
— Марин, давай поговорим. Как взрослые люди. Ради детей.
— Ради детей? — она улыбнулась, и от этой улыбки ему, кажется, стало страшно. — Ради детей я молчала месяц. Ради детей я улыбалась тебе и готовила ужины. Ради детей я не устроила скандал, когда увидела тебя у её подъезда. Так что не надо мне про «ради детей». Я всё делаю ради детей. А вот ты — ты что делал ради детей, когда ехал к ней?
Он опустил глаза.
Ира встала.
— Я пойду — тихо сказала она.
— Стой — Марина повернулась к ней. — Ты тоже послушай. Я не буду звонить тебе завтра и плакать в трубку. Не буду просить объяснений. Не буду спрашивать «почему». Мне не нужно «почему». Мне нужно теперь, чтобы ты ушла из моей жизни.
— Марина, я твоя сестра...
— Была. Сёстры так не делают.
Ира стояла у двери, и слёзы текли по её щекам. Марина смотрела на неё и не чувствовала жалости. Совсем. Как будто кто-то выключил этот тумблер. Раньше она не могла видеть, как Ира плачет — бросалась обнимать, утешать, решать проблему. Сейчас ничего. Пустота.
— Уходи — сказала Марина.
Ира ушла. Беззвучно. Как тень. Дверь за ней закрылась тихо, почти бесшумно.
Игорь стоял в коридоре.
— Мне правда уходить?
— Правда.
— Марин, это...
— Игорь. Я не буду повторять.
Он собирал вещи молча. Спортивная сумка, потом вторая. Рубашки, джинсы, бритва, ноутбук. Марина сидела в детской, между кроватями Полины и Кирилла, и слушала, как он ходит по квартире. Шаги, скрип шкафа, звяканье вешалок. Звуки распада. Вот так это слышится, когда семья разваливается — обычные бытовые шумы.
— Я позвоню завтра — сказал он из прихожей.
— По поводу детей — звони. По поводу остального… Я на развод подам.
Дверь закрылась. Громче, чем за Ирой. Но тоже не хлопнула. Ни один из них не хлопнул дверью. Как будто им было стыдно шуметь.
Первые дни были самыми трудными. Не потому, что она скучала по Игорю. Нет. Скучала она по Ире.
Это было самое мучительное. По утрам, делая кофе, она машинально тянулась к телефону — написать Ире. Рассказать, как Кирилл утром вместо «каша» сказал «каша-малаша» и сам засмеялся. Как Полина нарисовала семью и нарисовала четырёх людей — маму, себя, Кирилла и тётю Иру. Папу не нарисовала. Дети чувствуют всё, даже когда им ничего не говоришь.
Мама позвонила на третий день.
— Марина, что происходит? Ира звонила, рыдала. Игорь где?
— Ушёл.
— Как ушёл? Куда?
— Не знаю, мама. И мне всё равно.
— Марина!
— Спроси у Иры. Пусть она объяснит.
Мама перезвонила через час. Голос был другим — тихим, потерянным.
— Неужели — спросила она. — Это правда?
— Правда.
— Как она могла...
— Я не знаю, мама. Я тоже не знаю.
Мама плакала в трубку. Марина держала телефон и молчала. Утешать не было сил. Полина и Кирилл забирали всё. Каждый день — подъём, завтрак, сад, школа, обед, прогулка, ужин, сказка, сон. Рутина спасала. Рутина держала на плаву.
Прошёл месяц
Игорь приходил к детям по субботам. Они разговаривали вежливо и коротко — о каких-то мелочах... Он выглядел плохо. Похудел, под глазами тени. Марина не спрашивала, где он живёт. Не хотела знать.
Ира написала один раз. Длинное сообщение. Марина открыла, увидела «Прости меня, пожалуйста, я знаю, что нет прощения тому, что я сделала, но...» — и удалила, не дочитав.
Прошло четыре месяца
Лето было жарким, пыльным, длинным. Марина возила детей к маме на дачу. Мама постарела за эти месяцы — резко, заметно. Она не говорила про Иру, но Марина видела, как она иногда замирает на полуслове, и понимала: думает о младшей. Переживает. Разрывается.
— Мам, я не запрещаю тебе с ней общаться — сказала Марина однажды вечером, когда дети уснули. Они сидели на веранде, пахло жасмином. — Она твоя дочь. Общайся.
— А ты?
— А я не могу…
— Может, когда-нибудь...
— Может.
Слово «может» было маленьким, но честным. Марина не обещала. Не закрывала дверь насовсем. Просто — может.
Развод оформили. Быстро, без скандалов. Игорь не спорил ни по одному пункту. Подписал всё, что просила Марина. Квартира — ей. Алименты, как положено. Дети с ней, Игорь по выходным.
Когда Игорь приходил к детям, Марина смотрела на него... На человека, с которым прожила восемь лет, и пыталась что-то почувствовать. Злость? Прошла. Обиду? Поутихла. Боль? Да. Боль осталась. Но она стала другой не острой, не режущей. Тупой. Фоновой. Как шум трассы за окном: слышишь, но привыкаешь.
— Марин — произнёс Игорь в один из выходных дней. — Я знаю, что это ничего не значит сейчас. Но я жалею. По-настоящему.
Она посмотрела на него. Ямочки на щеках никуда не делись. Просто теперь он почти не улыбался.
— Я верю — сказала она. — Но это ничего не меняет.
Осень вступила в свои права. Полина пошла во второй класс. Кирилл — в старшую группу сада. Марина вернулась на работу — не в школу, а на онлайн-курсы, стала преподавать русский язык иностранцам. Дома, за компьютером, в свободном графике. Получалось. Денег хватало.
Жизнь обретала новую форму. Другую. Не ту, которую Марина планировала. Но...
Она стала замечать, что привыкает к своему нынешнему положению... Что утром просыпается без тяжести в груди. Что смеётся над мультиками вместе с детьми. Что ей нравится её квартира, где никто ничего не скрывает и не уходит в другую комнату с телефоном. Где тихо. Где спокойно. Где всё — её.
В октябре позвонила мама.
— Марина, у Иры проблемы.
Марина замерла с чашкой в руке.
— Какие?
— Её сократили на работе, и ей нечем платить за квартиру. Она... ей некуда идти. Она просила, чтобы я поговорила с тобой. Я знаю, что не должна. Но она моя дочь, Марина. И твоя сестра.
— Бывшая сестра.
— Нет. Сестра. Какой бы ни была. Бывшей не бывает.
Марина молчала. За окном падали листья — жёлтые, рыжие. Красивые. Равнодушные.
— Я подумаю — сказала она и повесила трубку.
Она думала три дня. Думала, когда вела Полину в школу. Когда варила суп. Когда лежала ночью, глядя в потолок.
Ира. Сестра. Некуда идти. Без работы, без жилья. Одна.
«И поделом» — произнесла злая Марина внутри.
«Она твоя сестра» — сказала другая.
«Она спала с твоим мужем».
«Он уже не твой муж».
«Она предала тебя».
На четвёртый день Марина взяла телефон и набрала номер.
— Ира?
Тишина. Потом вздох. Дрожащий, короткий.
— Марина?
— Приезжай. Поговорим.
Ира приехала через полтора часа. Стояла на пороге с маленьким чемоданом и выглядела так, какой Марина никогда её не видела. Худая. Бледная. Без тех серёжек. Без улыбки. Без той лёгкости, которая всегда была в ней — лёгкости младшей, любимой, опекаемой сестрёнки.
Марина молча посторонилась, впуская её. Ира зашла, поставила чемодан и стояла, не зная, куда деть руки.
— Чай будешь? — спросила Марина.
— Буду.
Они сели на кухне. Той самой кухне, где четыре месяца назад всё рухнуло. Стол тот же. Чашки другие — Марина купила новые, белые, без рисунка. Маленькое обновление. Маленький знак: жизнь продолжается.
Ира держала чашку обеими руками, грела ладони.
— Я не прошу тебя простить — сказала она тихо. — Я знаю, что это... Я знаю, что я сделала. Я думала об этом каждый день. Каждый.
— И что надумала?
— Что я потеряла единственного человека, который по-настоящему любил меня. Не Игоря. Тебя.
Марина молчала. Ждала.
— Мне нет оправдания — продолжила Ира. — Я не буду говорить, что было одиноко, что он сам пришёл, что я не планировала. Это всё правда, но это не оправдание. Я знала, что делаю. Каждый раз, когда он приходил, я знала... И каждый раз говорила себе — в последний раз. И не останавливалась. Мне было одиноко…
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что ты заслуживаешь правды. Всей.
Марина отпила чай. Горький. Забыла положить сахар.
— Ты можешь пожить у мамы.
Ира подняла глаза.
— Мама сказала — только если ты разрешишь. Там ведь была наша общая комната…
— Я разрешаю.
— Марина...
— Послушай — Марина поставила чашку. Ровно, аккуратно. — Я не готова быть твоей сестрой. Пока. Может быть, не буду готова ещё долго. Может быть — никогда. Но ты не чужой мне человек. Я не могу этого отменить, как бы ни хотела. Так что живи у мамы, ищи работу, приходи в себя. А дальше посмотрим.
— Спасибо — прошептала Ира.
— Не благодари. Это не прощение. Это просто... — Марина подбирала слово и не могла найти. — Это просто я... Которая не умеет бросать людей на улице.
Ира заплакала. Тихо, беззвучно, как тогда на этой самой кухне. И на этот раз Марина не обняла её. Но и не отвернулась. Просто сидела рядом и пила горький чай без сахара.
Прошёл год
Марина стояла у окна в своей квартире и смотрела, как во дворе Полина катается на велосипеде. Рядом бегал Кирилл, пытаясь угнаться.
Ира теперь жила отдельно. Нашла работу — удалённо, на фрилансе. Сняла комнату. Другую. В другом районе. Она приходила к маме, видела детей, когда Марина привозила их на дачу. Они разговаривали — коротко. Без прежней близости. Без «всё общее». Но и без вражды.
Простила ли Марина? Она не знала. Есть вещи, которые нельзя простить полностью. Можно только перестать носить их в себе. Отпустить не человека, а тяжесть. И Марина чувствовала, что тяжесть уходит. Медленно, по миллиметру. Но уходит.
Телефон зазвонил. Ира.
— Марин, привет. Полина, когда была у мамы, рассказывала, что она хочет на день рождения коньки. Розовые.
— Розовые?
— Розовые. Обязательно розовые.
Марина улыбнулась. Маленькая, осторожная улыбка. Первая за долгое время, обращённая к голосу сестры.
— Хорошо. Розовые так розовые.
— Марин...
— Да?
Пауза. Короткая, наполненная тем, что не скажешь словами.
— Ничего. Просто... хороших выходных.
— И тебе.
Марина положила трубку и постояла ещё немного у окна. Полина въехала в лужу и засмеялась. Кирилл споткнулся и чуть не упал. Золотые листья лежали на мокром асфальте, и солнце высвечивало каждый, как маленькое сокровище.
Жизнь не стала прежней. Она стала другой. И в этой другой жизни было место для боли, но и для тихой, ещё хрупкой надежды.
На то, что однажды, может быть, не скоро. Но однажды, они снова смогут сидеть на кухне, пить чай и говорить друг другу правду. Без секретов. По-настоящему.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍