Моя бабушка все своё детство провела в глухой деревне, затерянной среди мшистых лесов и бесконечных полей. В те времена сказки на ночь редко были добрыми — чаще всего они пахли махоркой, старой избой и чем-то необъяснимым. Я помню, как маленьким забирался к ней под бок, и она, глядя куда-то сквозь стены, начинала свой рассказ. За правдивость этой истории я не ручаюсь, но бабушка клялась, что видела всё своими глазами.
В той деревне жил старик по имени Василий. Жил он бобылем, а единственной его страстью была «волшебная жидкость» — мутный самопляс, который он гнал в сарае. Василий был человеком гостеприимным в самом дурном смысле слова: любой прохожий, готовый разделить с ним бутылку, становился лучшим другом. С его участка вечно доносились то разухабистые песни, то звуки крушащейся мебели, то отборная брань. Отец моей бабушки, человек крепкий, но к выпивке неравнодушный, частенько заглядывал к соседу «на огонек».
И вот однажды холодным осенним вечером он вернулся домой в странном состоянии. Он не просто был пьян — он был возбужден и напуган одновременно. Со смешком, в котором слышалась нервная дрожь, он ввалился в избу. Жена тут же принялась снимать с него одежду, ворча под нос: «Опять у Васьки набрался! Сказала же, не ходи туда, не к добру эти посиделки». Но отец лишь отмахнулся, усаживаясь на лавку, и велел ей слушать. Бабушка, тогда ещё маленькая девочка, затаив дыхание, наблюдала за ними с печки.
Оказалось, Васька совсем умом тронулся. Рассказывал, что вчера в сумерках к нему пришел странный гость в черном кафтане и высокой меховой шапке. Сели они за стол, выпили по первой — гость молчит. Василий присмотрелся, а из-под шапки-то бугры торчат, аккурат как рожки. Спустил взгляд под стол — а там вместо сапог копыта волосатые. После второй рюмки старик спросил гостя, зачем тот пришел, но ответом была тишина. Лишь после третьей черт встал, поправил шапку и в дверях обернулся. Голос его был похож на скрежет камней: «Понравился ты мне, Вася. Я еще два раза приду. На третий — заберу. Прощайся пока со всеми».
Мать бабушки только плюнула, велев мужу спать и не верить пьяным бредням, но саму девочку этот рассказ зацепил. Ночью, когда изба погрузилась в сон, она долго смотрела в окно. Луна освещала пустую улицу мертвенно-бледным светом, и вдруг бабушка увидела его. Тень отделилась от леса и медленно пошла к дому Василия. Это был высокий человек в плаще и той самой шапке. Движения его были странными, дергаными, а когда он проходил мимо забора, бабушка услышала тихий, четкий звук: тук-тук... тук-тук... — будто копыта стучали по подмерзшей земле.
Той ночью с участка соседа неслись не просто пьяные выкрики, а вопли ужаса. Василий кричал: «Не пойду! Слышишь? Никуда не пойду! Рано мне ещё! Пощади!». Крики стихли только с первыми петухами. На утро дед Василий вышел на улицу серый как пепел. Он обходил каждый дом, кланялся в пояс и просил прощения у соседей, даже у тех, с кем враждовал годами. Мужики смеялись, советовали «проспаться», но старик только шептал: «Два раза было... остался один».
Третью ночь деревня встретила в странной, гнетущей тишине. Даже собаки, которые обычно брехали на луну, забились в конуры и поскуливали. Утром деда Василия нашли в его избе. Он сидел за столом, заваленным объедками. Напротив него стоял второй, чистый стакан, наполненный до краев, к которому никто не прикоснулся. Сам старик был мертв. Его глаза были широко распахнуты и устремлены на пустой стул напротив, а лицо застыло в такой гримасе ужаса, что заходившие в комнату люди невольно крестились. С тех пор по деревне пошли слухи, что Васька и на том свете теперь собутыльник самого черта. А бабушка до конца жизни, если слышала по ночам странный стук за окном, всегда плотнее задергивала занавески.