Я живу на восьмом этаже уже двадцать два года. Въехала сюда молодой, с двумя чемоданами и пустым холодильником, радовалась, как ребёнок: своя квартира, отдельная, без соседей по коммуналке, с видом на парк. Тогда казалось, что восьмой этаж — это почти небо. Лифт работал исправно, и я не думала о нём вообще. Заходишь, нажимаешь кнопку, выходишь. Что тут думать.
О лифте начинаешь думать только тогда, когда он ломается.
Наш сломался в конце января, в самые морозы. Просто встал — и всё. Утром я вышла из квартиры с сумкой, нажала кнопку вызова, подождала. Ничего. Нажала ещё раз. Тишина. На дверях кабины было криво приклеено от руки написанное объявление: «Лифт временно не работает. Приносим извинения за неудобства». И подпись — «Управляющая компания».
Временно. Хорошее слово. Ёмкое.
Я посмотрела на лестницу, потом на часы. До работы оставался час с небольшим. Делать нечего — пошла пешком. Восемь этажей вниз — это, в принципе, не трагедия. Трагедия начинается вечером, когда идёшь вверх после рабочего дня с сумкой продуктов.
К третьему этажу я уже дышала тяжелее, чем хотелось бы признавать. К пятому остановилась и сделала вид, что проверяю телефон. На шестом меня обогнала соседка из сорок третьей квартиры — Тамара Ивановна, которой, я знала, было уже семьдесят один год. Она шла методично, держась за перила, и даже не запыхалась.
— Лифт, говорят, надолго встал, — сказала она, не оборачиваясь. — Трос, что ли, полетел. Или что-то с механизмом. Я не поняла, что слесарь объяснял.
— Надеюсь, быстро починят, — ответила я, стараясь говорить ровно.
— Быстро не получится. У нас в девяносто шестом году тоже ломался. Три месяца пешком ходили.
Три месяца. Я не стала отвечать, потому что думала в этот момент исключительно о том, чтобы добраться до восьмого этажа и не упасть там в коридоре с позором.
На следующее утро я позвонила в управляющую компанию. Трубку взяла женщина с усталым голосом, которая явно принимала уже не первый такой звонок.
— По лифту обращаетесь?
— Да. Когда починят?
— Заявка принята, специалисты выехали на осмотр. Сроки уточняются.
— Но хотя бы приблизительно? Люди с детьми живут, пожилые на верхних этажах...
— Понимаем. Работаем. Как только будет информация, объявление вывесим.
И всё. Положила трубку.
Я пожаловалась вечером соседу с шестого этажа — Виктору Петровичу, которого знала в основном по тому, что он всегда здоровался в подъезде и иногда придерживал дверь. Мужчина лет шестидесяти, крупный, с сединой, работал, кажется, где-то на заводе.
— Виктор Петрович, вы не знаете, когда лифт-то починят?
Он пожал плечами.
— Я в жилищный комитет написал уже. Посмотрим. Хотя вы же знаете, как это бывает. Пока не надавишь — никто не почешется.
— А куда именно писали? Может, и мне написать?
— Да пишите. Чем больше жалоб, тем лучше. Коллективное обращение — вот что нужно. Если все жильцы подпишутся, быстрее зашевелятся.
Идея с коллективным обращением мне понравилась. Я составила текст, распечатала листок и на следующий день пошла по квартирам. Не по всем, конечно, — только по тем этажам, куда лестница давалась тяжелее всего. Шестой, седьмой, восьмой.
Так я познакомилась с людьми, которых видела каждый день в лифте, но не знала совершенно.
В квартире напротив меня оказалась живёт молодая женщина с маленьким сыном. Я знала об их существовании только потому, что иногда слышала детский смех через стену. Её звали Настя, сыну было три года, и она каждый день с коляской спускалась и поднималась пешком.
— Как вы вообще справляетесь? — спросила я, глядя на коляску, стоявшую в прихожей.
— Коляску оставляю внизу у батареи, — ответила она с лёгкостью, которая меня немного смутила. — Сына на руках ношу. Он не тяжёлый ещё.
— Подписывайте, конечно, — сказала Настя и расписалась сразу, даже не читая особо. — Только я не очень верю, что поможет. Мы когда переехали, тут крыша текла три месяца. Пока муж лично не поехал в администрацию, так и текло.
На седьмом этаже мне открыл дверь пожилой мужчина в халате. Худой, с палочкой, смотрел настороженно.
— Что надо?
Я объяснила про обращение.
— Подпишу, — сказал он коротко. — Только вы знаете, что у меня поджелудочная? И колено после операции? Мне лестница — как вам, может, гора. Я уже третий день из квартиры не выходил.
Я этого не знала. Про него вообще ничего не знала. Он жил надо мной семь лет, и я даже не знала, как его зовут.
— Борис Николаевич, — представился он, расписавшись на листке.
— Ирина Сергеевна, — сказала я. — Восьмой этаж.
— Знаю, — кивнул он. — Вы ещё в клетчатом пальто ходите. Я видел иногда в лифте.
Получается, он меня знал. А я его — нет.
Листок с подписями я в тот же вечер отнесла в управляющую компанию лично. Там приняли, зарегистрировали, выдали квиточек с входящим номером. Девушка на приёме была вежливая, но смотрела так, будто подобные листки видела каждую неделю.
Прошло ещё несколько дней. Лифт не работал. Жизнь перестроилась сама собой — я начала планировать маршруты иначе. Тяжёлые сумки старалась не брать. Картошку, например, перестала покупать по пять килограммов, как привыкла. Брала по чуть-чуть, чтобы поднять без надрыва. Знакомая смеялась: «Зато на диете теперь».
На работе рассказала коллегам. Все посочувствовали по-разному. Молодая Катя сказала, что это даже полезно, кардиотренировка бесплатная. Женщина постарше, Людмила Афанасьевна, вздохнула: «Ой, у нас такое было, я чуть не поседела». Наш заместитель директора Геннадий Борисович махнул рукой и бросил через плечо, уже уходя: «Сейчас не до лифта, у нас квартальный отчёт горит». Людмила тихонько фыркнула рядом со мной: «Конечно. Пешком полезнее».
Я улыбнулась, хотя внутри было не особенно весело.
По вечерам я стала задерживаться на площадках между этажами — просто чтобы отдышаться. И именно в эти паузы происходило что-то, чего раньше никогда не было: люди разговаривали. Сталкиваясь на лестнице, кивали, здоровались, иногда останавливались. Как будто общая неудобность сделала нас чуть ближе.
Особенно я сдружилась с Тамарой Ивановной. Мы несколько раз шли вместе с первого до верхних этажей, и она рассказывала — про дочь в другом городе, про внука, который учится, про то, как в молодости жила в доме вообще без лифта и не считала это проблемой. Говорила она ровно, без жалоб, просто как о жизни.
— Вы никогда не просили дочь к вам переехать? — спросила я однажды.
— Зачем? — удивилась она. — У неё своя жизнь. Работа, семья. Я самостоятельная.
— Но всё-таки одной тяжело бывает.
— Бывает, — согласилась Тамара Ивановна. — Но я привыкла. Главное — не сидеть на месте. Движение — это жизнь. Вот смотрите, лифт встал, а я хожу. И ничего.
Я смотрела на неё и думала: мне пятьдесят шесть лет, и я уже злюсь на восемь этажей. А ей семьдесят один, и она философствует про движение.
Борис Николаевич с седьмого этажа меня беспокоил больше. После первого знакомства я стала иногда стучаться к нему — просто спросить, не нужно ли чего. Он открывал дверь с тем же настороженным видом, но потихоньку оттаивал.
Однажды попросил:
— Ирина Сергеевна, вы в аптеку если пойдёте — не могли бы захватить мне одно лекарство? Я напишу название. Деньги отдам.
— Конечно, — сказала я. — Давайте список.
Он написал на клочке бумаги два препарата, аккуратным, немного дрожащим почерком. Дал деньги с запасом, попросил сдачу не терять.
— У вас есть кто-то, кто помогает? — осторожно спросила я.
— Племянница иногда приезжает. Но она далеко живёт, работает. Не наездишься.
— А соседи раньше не помогали?
Он усмехнулся.
— Раньше-то в лифте ехали — и привет. Кто ж останавливался.
Это было правдой. И мне стало немного стыдно. Сколько лет я жила в этом доме? И только сломанный лифт заставил меня постучать в дверь к человеку, которому было трудно.
Аптека была в двух кварталах. Я зашла, купила всё по списку, принесла Борису Николаевичу. Он взял пакет, посмотрел — всё правильно, сдача копейка в копейку.
— Спасибо, — сказал он. И вдруг добавил: — Заходите чай попить как-нибудь. Я хорошо чай завариваю. Сам травы собираю, летом на даче.
Я зашла. В ту же неделю, в субботу. Квартира у него оказалась небольшая, но удивительно чистая и уютная. На подоконниках стояли цветы, на стенах висели фотографии — много, разных лет. На полке — книги, потрёпанные, явно читаные. Мы пили чай из каких-то трав, которые действительно пахли по-особенному, и он рассказывал про свою работу — был инженером на заводе, проработал там тридцать пять лет.
— Жена умерла давно? — я не собиралась спрашивать, но как-то само вырвалось.
— Восемь лет назад, — сказал он спокойно. — Привык уже. Хотя привыкнуть к такому, наверное, нельзя. Просто начинаешь по-другому жить.
Я не стала продолжать эту тему. Спросила про дачу, про травы. Он оживился — рассказывал долго, с удовольствием, про мяту, мелиссу, иван-чай. Что когда сезон открывается, первым делом едет туда. Что огород небольшой держит, но зато свои огурцы и помидоры — это совсем другое дело, не то что магазинные.
Я слушала и думала: вот живёт человек, интересный, с историей, с характером. И я не знала об этом ничего. Лифт нас возил рядом каждый день — и мы были совершенно чужими.
Тем временем по дому пошли слухи, что лифт починят не раньше чем через месяц. Кто-то говорил, что нужна замена какой-то серьёзной детали, которую надо заказывать. Виктор Петрович ходил хмурый и говорил, что пишет уже в третью инстанцию. Настя с третьего этажа организовала чат в телефоне, куда вступила половина подъезда — там обсуждали новости про лифт, скидывались ссылками на законы, советовали друг другу, куда жаловаться.
Я в чат тоже вступила. Читала, но почти не писала — не привыкла к такому общению. Зато благодаря чату узнала много нового про своих соседей. Оказалось, что в тридцать восьмой квартире живёт женщина, которая вяжет и продаёт свои работы — у неё даже страничка есть в интернете. В сорок первой — мужчина, который разводит аквариумных рыбок и готов отдать мальков всем желающим. В тридцать шестой — семья, которая переехала полгода назад из другого города, и жена никак не может найти здесь подруг.
Дом, в котором я прожила двадцать два года, вдруг оказался полон людей. Живых, разных, со своими жизнями.
Недели через три после того, как лифт встал, я столкнулась на лестнице с женщиной, которую прежде не видела. Точнее, видела — мельком, в лифте, — но никогда не замечала. Лет сорока пяти, с короткой стрижкой, всегда куда-то торопилась. Мы почти столкнулись на пятом этаже — она шла вниз быстро, я поднималась и остановилась у стены, чтобы пропустить.
— Осторожнее, — сказала она, придерживая меня за локоть.
— Спасибо, — выдохнула я.
Она остановилась, посмотрела на меня.
— Вы с восьмого? Я видела вас в лифте всегда.
— Да. Ирина Сергеевна.
— Валентина. Пятый этаж.
— Вам-то хоть не так тяжело, — сказала я без задней мысли. — Всё-таки пятый.
— Да мне не тяжело, — согласилась она. — Но у меня мама на восьмом живёт, в другом подъезде. Ей восемьдесят три года. Вот ей тяжело.
— Господи, — сказала я.
— Она не жалуется, — быстро добавила Валентина. — Она вообще никогда не жалуется. Говорит, что пешком полезнее. Но я вижу, как ей достаётся. Прихожу каждый день теперь, раньше через день заходила.
Мы немного постояли на лестнице — она рассказывала, я слушала. Маму её звали Зинаида Павловна, и она была, судя по рассказам, женщиной совершенно особенной: в своё время работала учительницей математики, воспитала двух детей, после выхода на пенсию занялась разведением цветов и даже ездила на какие-то выставки. Сейчас уже не ездила, но цветы держала — вся лоджия была в горшках.
— Познакомьте нас как-нибудь, — попросила я.
Валентина удивилась, но кивнула.
Зинаиду Павловну я встретила через несколько дней — сама, случайно. Она стояла на площадке третьего этажа и, судя по всему, просто отдыхала. Маленькая, прямая, с аккуратно уложенными белыми волосами, в элегантном, несмотря на домашнюю обстановку, жакете.
— Вы тоже пешком? — спросила я.
— А как же, — сказала она и улыбнулась. — Дочь хотела такси вызвать, чтобы первый этаж доехать. Представляете?
— Ну, она беспокоится.
— Беспокоится, — согласилась Зинаида Павловна. — Все дети беспокоятся. Иногда так, что мешают жить. Я ей сказала: Валя, я восемьдесят три года прожила, ещё немного похожу.
Я засмеялась. И она засмеялась тоже.
Мы пошли наверх вместе. Медленно, не торопясь. Она держалась за перила, шла аккуратно, но уверенно. Я шла рядом. Разговаривали про цветы, про школу, где она работала, про то, как изменился город за последние тридцать лет. У неё была хорошая память и острый ум, и она умела говорить так, что слушать было интересно.
На восьмом этаже она остановилась у своей двери.
— Заходите как-нибудь, — сказала она. — Я чай хорошо делаю. И пирог умею. Вот только мука у меня кончается, надо было попросить Валю купить.
— Я куплю, — сказала я. — Какую вам?
— Высший сорт, пшеничная. Один килограмм.
Так у меня появился ещё один маршрут в магазин.
Я не сразу поняла, когда именно это произошло — что подъём на восьмой этаж перестал быть пыткой. Просто в какой-то момент заметила, что иду и не думаю о том, сколько ещё осталось. Иду и всё. Иногда с кем-то разговариваю, иногда в тишине. Но не злюсь, не считаю ступеньки.
Виктор Петрович встретил меня однажды у почтовых ящиков и сказал, что управляющая компания наконец дала официальный ответ: лифт починят через три недели, деталь пришла, подрядчик договорился.
Новость распространилась по чату мгновенно. Кто-то написал «наконец-то», кто-то поставил смеющееся лицо, кто-то спросил, точно ли через три недели или опять перенесут.
Я порадовалась, конечно. Но почему-то не так сильно, как ожидала.
Борис Николаевич, когда я сказала ему про три недели, только кивнул.
— Заходить-то будете? — спросил он вдруг. — После того, как починят.
— Буду, — ответила я. — Вы же обещали научить чай правильно заваривать.
— Обещал, — сказал он и, кажется, слегка улыбнулся. У него редко бывало заметно, доволен он или нет, — держался, как будто это признак слабости. Но тут было заметно.
Тамара Ивановна, когда узнала, что лифт починят, сказала:
— Ну и хорошо. Хотя, честно говоря, мне эти недели даже понравились.
— Чем же? — удивилась я.
— Люди разговаривать начали. А то ездят — уткнутся в телефон, и всё.
Она была права. В лифте всегда было молчание — то неловкое, то просто привычное. Едешь восемь секунд и смотришь в стену или в экран. А тут — недели разговоров на лестнице.
Лифт починили даже чуть раньше обещанного. Объявление появилось в пятницу вечером: проверка прошла, можно пользоваться. Я стояла у двери, нажала кнопку — и он приехал сразу, без ожидания. Зашла, нажала восьмой. Двери закрылись.
Восемь секунд — и я уже дома.
Я стояла у своей двери и почему-то медлила с ключом. Подумала об этих неделях. О Борисе Николаевиче, который три дня не выходил из квартиры. О Зинаиде Павловне с её жакетом и цветами на лоджии. О Тамаре Ивановне, которая шла в свои семьдесят один год и не жаловалась. О Насте с сыном на руках. О Валентине, которая стала приходить к маме каждый день.
Двадцать два года я жила в этом доме. Знала соседей по лицам, здоровалась в лифте. И всё.
Потом лифт сломался, и выяснилось, что рядом — люди.
В следующую субботу я поднялась на седьмой этаж пешком. Позвонила в дверь к Борису Николаевичу. Он открыл с тем же настороженным видом, но, увидев меня, кивнул:
— Заходите. Как раз чайник поставил.
Мы пили чай с мелиссой и мятой, и он рассказывал про лето — как поедет на дачу, как там хорошо в июне, как соседи по даче замечательные люди, давние знакомые. Я слушала и думала, что вот так бывает: человек кажется одиноким, а у него есть дача, и соседи, и травы, и воспоминания — целая жизнь, просто не видная снаружи.
Когда уходила, он сказал:
— Спасибо, что заходите. Не все соседи... такие.
Я не стала уточнять, какие именно. Просто сказала, что зайду ещё.
К Зинаиде Павловне я теперь тоже заходила — не каждую неделю, но регулярно. Иногда приносила что-нибудь из магазина, иногда просто так. Она всегда была рада, но никогда не показывала этого слишком явно — держалась с достоинством, как, наверное, держались люди её поколения, которые привыкли не просить и не выпрашивать внимания.
Однажды она показала мне лоджию — и правда, там было что-то невероятное. Горшки стояли в несколько рядов, цветы самые разные, некоторые с именными табличками. Она знала про каждый цветок всё: откуда, как называется по-научному, сколько лет растёт, как ухаживать.
— Вот этот мне подарили ещё в школе, — сказала она, показав на какой-то куст с плотными тёмными листьями. — Ученики, когда уходила на пенсию. Ему уже двадцать лет.
Я смотрела на этот куст и думала, что в нём двадцать лет чьей-то памяти. И он живёт. И она живёт. И это хорошо.
Постепенно наш подъезд как-то изменился. Не сразу, не вдруг, но изменился. Люди стали здороваться охотнее — и в лифте, и на лестнице. Виктор Петрович инициировал собрание жильцов по другому вопросу — про камеры в подъезде — и пришло человек пятнадцать, хотя раньше на такие собрания не приходил почти никто. В чате стали писать не только про проблемы, но и про разное: кто потерял перчатку — нашлась на площадке, кто ищет мастера по плитке — вот телефон хорошего человека.
Мелочи. Но из мелочей и состоит то, что называется соседством.
Я иногда думаю о том, что могло бы быть иначе. Лифт мог не сломаться. Или я могла злиться всё это время, жаловаться, считать дни, не замечать ничего вокруг. Собственно, первые дни так и было — злилась и считала. Но потом что-то переключилось. Не знаю даже, когда именно.
Может, когда Борис Николаевич дал мне тот клочок бумаги со списком лекарств. Или когда Тамара Ивановна обогнала меня на лестнице — семидесятиоднолетняя женщина, без одышки. Или когда Зинаида Павловна стояла на площадке третьего этажа и смеялась над дочерью, которая хотела вызвать такси.
Что-то в этих людях меня остановило. Заставило чуть притормозить и посмотреть вокруг.
Я работаю бухгалтером, хожу на работу пять дней в неделю, по выходным иногда встречаюсь с подругами, иногда езжу к сестре. Жизнь у меня самая обычная, ничем не примечательная. И дом казался просто местом, где я сплю и храню вещи. А оказалось — это место, где живут люди. И некоторые из них — замечательные.
Теперь, когда лифт работает, я иногда всё равно иду пешком. Не всегда — устала после работы, тяжёлые сумки — тогда, конечно, лифт. Но иногда, когда не тороплюсь, иду сама. Поднимаюсь медленно, останавливаюсь на площадках. Смотрю в окно на площадке между четвёртым и пятым — там хороший вид на двор, на старые тополя, на детскую площадку.
Однажды на шестом этаже столкнулась с Виктором Петровичем.
— Лифт же починили, — сказал он удивлённо.
— Знаю, — ответила я. — Просто так иду.
Он посмотрел на меня секунду, потом кивнул:
— Я тоже иногда. Привык.
Мы пошли вместе — он до своего шестого, я дальше, на восьмой. Поговорили про погоду, про то, что весна в этом году запаздывает, про то, что во дворе, кажется, собираются что-то делать с асфальтом. Обычный разговор ни о чём. Но приятный.
Вот, наверное, и всё, что я хотела рассказать. История без особой морали, без поворота судьбы. Просто сломался лифт в многоэтажном доме, и люди, которые годами ехали рядом молча, вдруг заговорили.
Борис Николаевич этой весной уезжает на дачу в мае. Обещал привезти мне мяты — говорит, у него особый сорт, очень ароматный. Зинаида Павловна собирается пересадить мне отросток своего цветка — того самого, которому двадцать лет. Тамара Ивановна рассказала, что её внук приедет летом в гости, и она немного нервничает — давно не виделись, вырос уже совсем.
Люди вокруг. Рядом. Просто надо было притормозить, чтобы их увидеть.
Иногда мне кажется, что тот сломанный лифт был лучшим, что случалось с нашим подъездом за последние годы. Хотя говорить это вслух, конечно, неловко — всё-таки Борис Николаевич три дня не выходил, и Настя таскала сына на руках, и это было неудобно всем.
Но всё равно.
Бывает так, что неудобство оборачивается чем-то, чего иначе не случилось бы. И ты потом думаешь: хорошо, что так вышло. Не потому что страдания полезны, а потому что иначе ты бы просто ехал в лифте, смотрел в стену — и ничего бы не заметил.