Наш лифт сломался в первый раз ещё осенью, когда я только въехала в эту квартиру. Я тогда не придала особого значения. Ну сломался и сломался, бывает. Поднялась пешком на восьмой этаж с двумя сумками из магазина, запыхалась, пообещала себе больше не покупать столько за раз и забыла об этом к вечеру.
Дом наш старый, девятиэтажный, построен ещё в советские времена, когда, судя по всему, рассчитывали, что жильцы будут бодрыми и спортивными. Лифт в нём один-единственный, узкий, обшитый изнутри каким-то поцарапанным пластиком неопределённого бежевого цвета. На зеркале, которое кто-то когда-то приклеил на заднюю стенку, давно красуется трещина от угла до середины. Кнопки нажимаются с характером — некоторые с первого раза, некоторые надо давить два-три раза, и тогда они всё-таки срабатывают. Короче, лифт как лифт в домах такого возраста. Живёт себе, скрипит, иногда капризничает.
Я переехала сюда после развода. Разменяли с Серёжей нашу трёхкомнатную, он остался в большей части, я взяла эту однушку на восьмом этаже и была рада, что вообще хоть что-то осталось. Мне пятьдесят один год, работаю в районной библиотеке методистом, зарплата средняя, лишних денег нет. Квартира досталась мне маленькая, но своя. Это слово я тогда повторяла про себя как заклинание. Своя. Моя. Никто не войдёт без спроса, никто не будет смотреть с таким выражением лица, как будто ты делаешь всё не так.
Первые месяцы я обживалась. Купила новые шторы, перекрасила стены на кухне из казённого белого в тёплый кремовый, расставила книги. Книг у меня много, это единственное, что я взяла из прежней жизни без сожаления. С соседями почти не общалась, здоровалась в подъезде и шла дальше. Мне тогда хотелось тишины. Привыкнуть к самой себе заново, что ли.
А потом лифт стал застревать регулярно.
Сначала раз в месяц, потом чаще. Механик приходил, что-то чинил, лифт снова ехал, но ненадолго. В какой-то момент я уже заранее прикидывала, идя из магазина: работает или опять встал? Если встал, перекладывала тяжёлое в одну сумку, брала её в обе руки и начинала подниматься.
Соседи в доме роптали. На стене у почтовых ящиков появилась бумажка, написанная от руки крупными буквами: «Когда починят лифт???» Под ней кто-то приписал: «Хороший вопрос». Потом добавили третью надпись, уже другим почерком: «Управляющая компания не отвечает на звонки». Бумажка провисела недели три, потом её сорвали, но легче не стало.
Я долго не вникала в эту историю. Ну, лифт сломан, неприятно, но я же могу ходить пешком. Ноги здоровые, восемь этажей — не смертельно. Говорила себе это каждый раз, цепляясь рукой за перила и переводя дух на четвёртом этаже.
Всё изменилось в феврале. Я возвращалась с работы поздно вечером, около девяти. На улице было холодно, ветер пронизывающий, и я несла с собой стопку методических пособий, которые взяла домой дочитать. Тяжёлые, зараза. Зашла в подъезд, нажала кнопку лифта — и о чудо, он приехал. Я зашла, нажала восьмой. Двери закрылись.
Лифт поехал. Медленно, как обычно, с лёгким гудением. Третий этаж, четвёртый... И на пятом он встал. Просто встал, и всё. Свет не погас, кнопки светятся, но ничего не происходит. Я нажала восьмой снова. Ничего. Нажала «открыть двери». Двери не открылись.
Я, честно говоря, не сразу испугалась. Постояла, понажимала кнопки ещё раз. Потом нашла кнопку вызова диспетчера — такую маленькую, с нарисованным колокольчиком. Нажала. Где-то далеко раздались длинные гудки. Никто не ответил.
Вот тут я почувствовала лёгкую панику. Не настоящую, животную, а такую, бытовую. Когда понимаешь, что ситуация неприятная и непонятно, сколько это продлится. Поставила стопку книг на пол, прислонилась к стенке и стала думать, что делать дальше.
Телефон был в сумке. Я достала его, хотела позвонить... кому? В управляющую компанию? Номер я не знала. В скорую? Так мне не плохо. Позвонила дочери.
– Мам, ты чего? – она ответила быстро, я слышала в трубке звук телевизора.
– Застряла в лифте, – говорю. – Не знаю, что делать.
– В лифте? На каком этаже?
– Кнопка показывает, что между пятым и шестым где-то.
– Ой, мам... Ты номер управляющей знаешь?
– Нет. Он где-то на квитанции должен быть, но квитанции дома.
– Подожди, я поищу в интернете. Какой у вас адрес?
Пока она искала, я стояла и разглядывала трещину на зеркале. В отражении видела себя: усталую женщину в тёмно-синем пальто, с сумкой через плечо и стопкой книг у ног. Смотрела на себя и думала, что вот это, пожалуй, хороший символ последних лет. Застряла. Никуда не едет.
Дочь нашла номер, я позвонила, мне ответили на удивление быстро, сказали, что вышлют механика, ждите. Я положила телефон в карман и приготовилась ждать.
И тут за дверью лифта, на площадке пятого этажа, раздались шаги. Потом голос — не мой, чужой, мужской:
– Эй! Там кто-то есть?
– Есть, – ответила я. – Застряла.
– Давно?
– Минут двадцать примерно. Механика вызвала.
– Понятно, – помолчал. – Вы с нашего этажа или выше?
– С восьмого.
– А, – сказал он. – Значит, соседка.
Я немного удивилась. Сосед с пятого этажа. Мы не были знакомы, я его не знала. Голос был спокойный, немного хрипловатый.
– Вы в порядке? – спросил он. – Не плохо?
– Нет, я в порядке. Немного неприятно, но терпимо.
– Хорошо, – сказал он. – Я никуда не ухожу, на всякий случай. Если что, кричите.
Я хотела сказать, что ничего не случится и не надо стоять под дверью, но почему-то промолчала. Стало немного легче оттого, что там, снаружи, кто-то есть.
Мы молчали минуты три. Потом он снова заговорил:
– У вас этот лифт часто так?
– Стал застревать. Раньше просто иногда не работал, а теперь вот уже второй раз застреваю. Вернее, первый раз это со мной, – поправила я себя. – Вообще он застревает, говорят, уже несколько раз.
– Он просто иногда застревает, – сказал он, и в голосе была какая-то смешливость. – Как и я на восьмом.
Я не сразу поняла.
– Вы же сказали, что с восьмого этажа, – пояснил он. – Я имею в виду, что живу на пятом, а ощущение, что застрял. Не движусь никуда.
– А, – сказала я. – Это я понимаю.
Мы помолчали. Потом засмеялись оба — он по ту сторону двери, я внутри. Смешно это было или нет, сейчас уже не скажу. Но тогда засмеялась, и это было кстати.
– Геннадий, – представился он. – Можно Гена.
– Вера.
– Вера, а вы давно в доме?
– С сентября.
– А я уже двенадцать лет, – сказал он. – Этот лифт знаю как родного. Он капризный, но добрый. Если стукнуть по правой стенке, иногда помогает.
– Серьёзно?
– Нет, конечно. Шучу.
Я снова засмеялась. Стопку книг подняла с пола, прислонила к стенке, сама тоже немного расслабилась. Разговаривать через закрытую дверь было странно, но в этой странности было что-то даже уютное. Никто никого не видит, можно говорить спокойно.
Механик пришёл минут через сорок. Лифт дёрнулся, чуть сполз вниз, двери открылись на пятом этаже. Я вышла и увидела мужчину лет пятидесяти пяти, примерно моего возраста, невысокого, в тёмной куртке и очках. Он стоял у двери и, кажется, и правда никуда не уходил.
– Целы? – спросил он.
– Целёхонька, – сказала я. – Спасибо, что стояли.
– Да ладно. Пойдёте пешком?
– Пойду.
– Я провожу, мне всё равно на пятый нужно было за хлебом, а я не сходил.
Мы вместе поднялись на пять этажей. Он нёс мою стопку книг, я несла сумку. Разговаривали о доме, об управляющей компании, о том, что жильцы уже писали жалобу, но пока безрезультатно. Перед его этажом попрощались. Я пошла дальше.
Дома я заварила чай, сидела у окна и думала об этом разговоре. Ни о чём особенном, в общем-то. Но почему-то на душе было легче, чем с утра.
Через несколько дней мы столкнулись у почтовых ящиков. Он кивнул, я кивнула, оба улыбнулись.
– Лифт работает сегодня? – спросила я.
– С утра работал. Но это ничего не гарантирует, – ответил он.
Так и началось. Мы стали здороваться не просто кивком, а останавливаться, перекидываться парой слов. Я узнала, что он вдовец, что работает инженером в проектной организации, что дочь у него живёт в другом городе, внуков пока нет. Он узнал, что я библиотекарь, что переехала недавно и что из всего в этой новой жизни меня больше всего раздражает, что до нормального супермаркета надо ехать на автобусе.
– Здесь есть «Пятёрочка» за углом, – сказал он как-то.
– Знаю. Но там выбор маленький.
– Зато близко. Привыкните.
Я и привыкла. Ко многому привыкла за эти месяцы. Привыкла к тишине в квартире, которая поначалу давила, а потом стала казаться нормальной. Привыкла готовить на одного — сначала всё время получалось слишком много, потом научилась рассчитывать. Привыкла к тому, что никто не ждёт меня дома, и перестала торопиться с работы.
Но вот привыкнуть к лифту никак не получалось. Он выводил меня из себя регулярно. Не столько тем, что застревал, сколько тем, что никогда не знаешь, когда это случится. Зайдёшь — поедет или нет? Вот это ожидание стало меня нервировать.
В марте на собрание жильцов пришли человек пятнадцать. Я тоже пошла — первый раз за всё время, что жила здесь. Стояли в подъезде, потому что собраться было больше негде, обсуждали лифт и ещё несколько проблем: протекающую крышу на девятом, разбитое стекло в общем коридоре. Представитель управляющей компании пришёл, молодой парень с папкой, говорил много и по делу почти ничего.
– Когда будут менять тяговый механизм? – спросил кто-то из жильцов.
– В рамках текущего ремонтного плана, – ответил парень.
– Это когда конкретно?
– Ориентировочно в третьем квартале.
Люди зашумели. Третий квартал — это, считай, осень. А сейчас март. Ещё полгода терпеть. Геннадий стоял рядом со мной и тихо сказал:
– Это значит, они сами не знают. «Ориентировочно» — слово, которое ни к чему не обязывает.
– Что же делать? – спросила я так же тихо.
– Писать. В жилищную инспекцию, в администрацию района. Коллективное обращение действует лучше, чем одиночное. Если хотите, помогу составить.
Я посмотрела на него. Он говорил спокойно, без пафоса, просто предлагал конкретную помощь.
– Давайте попробуем, – сказала я.
Мы несколько вечеров сидели у меня на кухне и составляли письмо. Геннадий разбирался в этих вещах лучше меня, знал, как правильно формулировать, на какие нормы ссылаться. Я распечатала листы для подписей, обошла несколько квартир, соседи подписывали охотно — видно было, что надоело всем. Собрали подписи на трёх листах, отправили обращение сразу в несколько инстанций.
Пока мы этим занимались, я заметила, что мне стало интереснее жить. Не в том смысле, что это была великая миссия. Просто когда есть конкретное дело и рядом человек, с которым можно его обсудить, — день как-то иначе проходит. Плотнее, что ли.
Геннадий заходил ко мне с чаем. Я к нему — реже, но тоже заходила. Он жил примерно в такой же квартире, только на пятом, и у него была собака — старый, медлительный пёс породы, которую я так и не запомнила, звали Тихон. Тихон меня сначала обнюхивал с подозрением, потом смирился и стал приходить ко мне тыкаться носом в колено.
– Ему нравитесь, – говорил Геннадий.
– Мне тоже он нравится, – отвечала я.
Мы разговаривали о разных вещах. О работе, о детях, о книгах — он читал много, у него была целая полка с историческими романами. Однажды я принесла ему несколько книг из библиотеки, которые думала, что ему будут интересны. Он потом долго говорил мне «спасибо» и спрашивал, нет ли ещё чего-нибудь похожего.
Был один разговор, который я запомнила.
Мы сидели у него на кухне, пили чай, Тихон лежал у батареи. За окном уже стемнело, шёл дождь. Геннадий рассказывал про свою дочь, что давно её не видел, что скучает, но она занята, маленький ребёнок вот-вот должен появиться, и ехать к ней он пока не хочет, чтобы не мешать.
– Вы что, скоро станете дедом? – удивилась я.
– Выходит, так. – Он улыбнулся, но немного грустно. – Это хорошо. Только непривычно как-то. Всё время кажется, что я ещё не дорос до деда.
– Я понимаю, – сказала я. – У меня дочь тоже взрослая, ей двадцать восемь. Иногда смотрю на неё и не могу поверить, что это я её вырастила. Кажется, только вчера в школу пошла.
– Вот-вот. Время странно устроено.
– Странно, – согласилась я. – Когда плохо — тянется. Когда хорошо — летит незаметно.
Он посмотрел на меня.
– У вас сейчас как? Плохо или хорошо?
Я подумала.
– Средне, – ответила честно. – Не плохо. Но и не то чтобы хорошо. Привыкаю.
– К чему?
– К себе. К тому, что я теперь сама по себе. Это, знаете, оказывается, целая наука. Я раньше не думала об этом, всё время кто-то рядом был. Муж, дочь, работа, суета. А теперь вечером тихо, и думаешь: а что мне, собственно, нравится? Что я люблю, чего хочу? И не сразу можешь ответить.
Геннадий помолчал.
– Я примерно то же самое переживал, когда Надя ушла, – сказал он. – Три года уже, а я всё ещё иногда ловлю себя на том, что хочу ей что-то сказать. Привычка — страшная вещь.
– Да, – согласилась я.
– Но привыкаешь. Постепенно.
– Вы уже привыкли?
Он подумал.
– Смирился, наверное, точнее. Привыкнуть — это как бы совсем забыть. А я не забыл. Просто принял, что так теперь.
Я ничего не ответила. Мы сидели и молчали, и это молчание было хорошим, не тягостным. Тихон во сне чуть пошевелил лапой.
Ответ на наше обращение пришёл через месяц. Нам написали, что лифт включён в план капитального ремонта, сроки уточняются, жилищная инспекция направила запрос в управляющую компанию. Не то чтобы конкретный результат, но всё же. Геннадий сказал, что надо подождать ещё немного и, если ничего не изменится, подавать повторное обращение и идти на личный приём в администрацию.
– Вы разбираетесь в этом, – сказала я.
– Жизнь научила, – ответил он без пафоса. – Когда у тебя течёт крыша и никто ничего не делает, хочешь не хочешь, а разберёшься.
Лифт продолжал работать с перебоями. Иногда по нескольку дней нормально, иногда опять вставал. Я уже выработала привычку: если с утра он работает, успеваю порадоваться. Если нет — иду пешком и считаю это зарядкой.
Однажды мы с Геннадием столкнулись прямо у лифта на первом этаже. Я только что пришла с работы, он возвращался с прогулки с Тихоном. Нажали кнопку, подождали. Лифт приехал, мы вошли.
– Сегодня работает, – заметила я.
– Тьфу-тьфу, – он постучал по металлической стенке. – Не сглазь.
Лифт вёз нас вверх, слегка покачиваясь. На третьем этаже чуть замедлился, и мы оба невольно переглянулись. Потом поехал дальше, нормально.
– Вот так и живём, – сказал Геннадий. – В ожидании, застрянет или нет.
– Это ко многому в жизни применимо, – сказала я.
Он усмехнулся.
– Да. Ко многому.
На пятом он вышел. Я поехала дальше, до восьмого. Двери открылись, я вышла и подумала, что несколько месяцев назад я с трудом могла назвать имена соседей с четвёртого этажа. А теперь знаю, что на пятом живёт Геннадий с Тихоном, на третьем — пожилая женщина Зинаида Андреевна, которая всегда держит в подъезде горшок с геранью, на седьмом — молодая пара, они иногда громко слушают музыку по пятницам, но в целом люди нормальные.
Дом стал своим. Не сразу, но стал.
Летом лифт наконец начали менять по-настоящему. Пришли рабочие, сняли старые двери, начали что-то разбирать внутри шахты. Объявление повесили: лифт не работает ориентировочно шесть недель.
Шесть недель пешком на восьмой этаж. Жильцы реагировали по-разному. Кто ворчал, кто смирился. Зинаида Андреевна с третьего говорила, что ей-то ладно, она привыкшая, но вот как людям с колясками — это вопрос. Молодая пара с седьмого, кажется, на это время вообще переехала к родителям.
Я поначалу тоже расстроилась. Восемь этажей каждый день, с сумками, после работы... Но потом нашла в этом свою сторону. По дороге наверх я стала останавливаться на площадках и смотреть в окна. Со второго этажа — двор с детской площадкой. С четвёртого — крыши соседних домов и кусочек парка вдали. С шестого — уже и горизонт виден, и закаты там бывают красивые. Раньше я никогда не останавливалась. Всегда торопилась куда-то. А тут останавливалась, смотрела и отдыхала минуту-другую.
Геннадий иногда поднимался со мной. Точнее, мы иногда шли рядом — он до пятого, я до восьмого. Разговаривали по дороге. Однажды он принёс мне с рынка черешню — целый килограмм, сказал, что взял лишнего, а одному не съесть. Я потом два дня ела эту черешню и почему-то была рада непропорционально сильно этому простому жесту.
Дочь позвонила как-то в середине лета, спросила, как у меня дела.
– Хорошо, – ответила я.
– Правда хорошо или так говоришь?
– Правда, – подумала и добавила: – Познакомилась с соседями, вот. Интересные люди оказались.
– Ты? Познакомилась с соседями? – В её голосе было искреннее удивление. – Мам, ты же всегда говорила, что не любишь общаться с людьми из подъезда.
– Говорила. Но это потому, что раньше не пробовала нормально.
– И что за соседи?
– Разные. Есть один, Геннадий, с пятого этажа. Мы с ним жалобу на лифт вместе писали. Хороший человек, умный.
– Мам, – голос у дочери стал каким-то осторожным, – а он... как?
– Что «как»?
– Ну, симпатичный там, не симпатичный?
Я засмеялась.
– Катя, что ты выдумываешь.
– Я ничего не выдумываю, просто спрашиваю.
– Нормальный человек. Вдовец, инженер, дочь у него. Тихон есть.
– Кто такой Тихон?
– Пёс.
– Понятно, – сказала она, и мне показалось, что она улыбается. – Ладно, мам. Хорошо, что у тебя всё нормально.
Лифт открыли в конце августа. Новый, совсем другой: светлый, просторный, с зеркалом без трещин и кнопками, которые нажимаются с первого раза. Двери открывались и закрывались плавно и бесшумно. Жильцы заходили, трогали стенки, нажимали кнопки, удивлялись.
Зинаида Андреевна сказала:
– Как в санатории прямо.
Геннадий смотрел скептически.
– Посмотрим, сколько продержится.
– Не накаркайте, – сказала я ему.
Он засмеялся.
В первый день, когда открыли новый лифт, мы ехали вместе наверх. Молча стояли, слушали, как лифт едет — тихо, ровно, без всяких подозрительных звуков. На пятом этаже двери открылись, Геннадий вышел и, уже стоя на площадке, повернулся ко мне.
– Вера, – сказал он. – Вы в воскресенье свободны?
– В воскресенье? Наверное, да. А что?
– Я хотел сходить в парк с Тихоном. Если хотите — компанию составьте.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Двери лифта тихонько начали закрываться, и я успела сказать:
– Приду.
Двери закрылись, лифт поехал дальше. Я ехала на восьмой и думала, что вот так, оказывается, бывает. Приезжаешь на новое место, думаешь, что будешь жить тихо и отдельно от всех. А потом ломается лифт, и ты стоишь заперта между пятым и шестым этажом, и через дверь с тобой разговаривает незнакомый человек. И постепенно всё начинает двигаться.
В воскресенье мы пошли в парк. Тихон шёл между нами, периодически останавливался понюхать что-то важное, потом догонял. Мы говорили о разном: о том, что осень будет ранняя, о книге, которую я дала Геннадию на прошлой неделе, о том, что в парке надо бы починить скамейки у пруда, половина из них уже совсем расшатались.
– Ещё одно обращение напишем, – сказал он.
– В администрацию парка?
– Куда надо. У нас опыт уже есть.
Я засмеялась.
Мы дошли до пруда, постояли. Тихон с достоинством рассматривал уток, которые плавали у берега. Утки его, кажется, не очень боялись — привыкли.
– Хорошо, – сказала я просто так, без причины.
– Что? – переспросил Геннадий.
– Хорошо здесь. И вообще.
Он посмотрел на меня, потом на пруд.
– Согласен, – сказал он.
Мы пошли дальше по дорожке. Тихон трусил впереди. Небо было высокое, чуть с облаками. Деревья ещё зелёные, но где-то на отдельных ветках уже желтело.
Когда вернулись домой, поднялись в лифте вместе. Новый лифт работал ровно и без неожиданностей. На пятом Геннадий вышел, Тихон обернулся и посмотрел на меня, будто прощался.
– До свидания, Тихон, – сказала я.
Двери закрылись, лифт поехал на восьмой. Я стояла в светлой кабине, смотрела на своё отражение в новом зеркале. Женщина пятидесяти одного года, в джинсах и куртке, слегка растрёпанная от прогулки. Улыбалась. Я сама не сразу это заметила, но смотрела на себя и видела, что улыбаюсь.
Лифт остановился. Двери открылись на моём этаже.
Я вышла и пошла домой. Открыла дверь, разулась, поставила чайник. Включила свет на кухне, встала у окна. За стеклом уже начинало темнеть, зажигались окна в соседних домах. Где-то внизу во дворе мальчишки гоняли мяч.
Год назад я въезжала в эту квартиру с ощущением, что всё самое важное уже позади. Что дальше будет тихо и одиноко, и надо просто привыкать. Что я застряла — не между этажами, а между тем, кем была, и тем, кем не знала, как стать.
Но оказалось, что застрять — это не навсегда. Это просто пауза. Иногда нужно постоять, подождать, пока что-то щёлкнет и сдвинется с места. И тогда едешь дальше.
Чайник закипел. Я заварила чай, взяла с полки книгу, которую давно хотела дочитать, и села к окну.
Всё было нормально. По-настоящему нормально.