Я никогда не думала, что буду разбираться в уставах, протоколах и кворумах. Всю жизнь работала учителем биологии, привыкла к другому — к клеткам под микроскопом, к схемам фотосинтеза, к шуму подростков в классе. А тут в пятьдесят семь лет стала председателем товарищества собственников жилья. Сама не понимаю, как это вышло.
Наш дом на улице Садовой — пятиэтажка, построенная ещё в советское время. Шестьдесят квартир, старые батареи, вечно текущая крыша и лифт, который работает через раз. Жильцы разные — молодые семьи, бабушки, пенсионеры вроде меня, несколько сдаваемых квартир с постоянно меняющимися жильцами. До недавнего времени домом управляла управляющая компания, и жили мы тихо, если не считать регулярных жалоб на квитанции, в которых никто не мог разобраться.
Всё изменилось, когда в нашем подъезде прорвало трубу. Не просто капало — лило так, что соседи с третьего этажа переехали к родственникам, пока шёл ремонт. Управляющая компания тянула три недели, потом прислала бригаду, которая за два дня сделала работу, по качеству напоминавшую заплатку из жвачки. К весне труба потекла снова. Вот тогда Нина Петровна с четвёртого этажа — женщина решительная, с громким голосом и привычкой говорить то, что думает, — собрала нас всех в холле первого подъезда и сказала, что так дальше нельзя.
– Будем создавать ТСЖ, – объявила она так, будто говорила о само собой разумеющейся вещи. – Управляющая компания нас обворовывает и ничего не делает. Сами будем управлять.
Желающих взять на себя ответственность оказалось немного. Нина Петровна работала, внуки, дела. Молодые разводили руками. И почему-то все посмотрели на меня. Я на тот момент была на пенсии всего полгода, выглядела бодро, слыла человеком организованным. Кто-то вспомнил, что я двадцать лет была классным руководителем и умею держать в узде целый коллектив.
– Тамара Ивановна, вы же справитесь, – сказала Нина Петровна голосом, не допускающим возражений.
Я хотела отказаться. Серьёзно хотела. Но посмотрела на лица соседей — уставшие, растерянные, — и согласилась. Решила, что ненадолго, пока не найдём кого получше.
Первым делом я пошла в местную администрацию и в интернет, потому что не понимала вообще ничего. Оказалось, что товарищество собственников жилья — это некоммерческая организация, которую создают сами жильцы, чтобы управлять своим домом. Чтобы зарегистрировать ТСЖ, нужно провести общее собрание собственников, набрать больше пятидесяти процентов голосов от всей площади помещений дома, выбрать правление и председателя, утвердить устав. Голосование может проходить как очно, так и в заочной форме. Это было первым потрясением: оказывается, по закону считается не количество людей, а квадратные метры. У кого больше площадь — у того больше голосов. Я прочитала это трижды, прежде чем поверила.
Объявление о собрании я написала сама. Распечатала, повесила у каждого подъезда и в лифте. Назначила на субботу, в три часа дня, чтобы люди успели отдохнуть после рабочей недели. Надеялась, что придут хотя бы тридцать человек.
Пришло семнадцать.
Сидели на принесённых из квартир стульях прямо во дворе, потому что в помещении не было места. Апрель выдался холодным, дул ветер. Несколько человек пришли в куртках, Аркадий Семёнович с первого этажа явился в пальто и с термосом чая. Я стояла перед ними с распечатанными листами и объясняла, зачем всё это нужно.
Тут-то и началось.
– А кто будет контролировать расходы? – спросил Борис Дмитриевич, мужчина лет шестидесяти, живущий в угловой квартире и прославившийся тем, что каждый месяц пишет жалобы куда попало.
– Правление и ревизионная комиссия, – ответила я.
– А кто войдёт в правление?
– Выберем сегодня.
– А если выберут жуликов?
Я набрала воздуха в грудь.
– Борис Дмитриевич, если вы так переживаете, войдите в ревизионную комиссию сами. Будете контролировать.
Он замолчал и больше вопросов не задавал, но в комиссию всё-таки записался — и это неожиданно оказалось правильным решением, потому что дотошнее человека в нашем доме не было.
Проголосовали. Голосов хватило — часть жильцов, которые не пришли, заранее передали письменные решения, как это разрешает закон. ТСЖ создали, устав приняли, председателем выбрали меня. Всё это оформили протоколом, который я потом читала раз пять, проверяя каждую запятую.
На следующей неделе я поехала регистрировать ТСЖ в налоговую инспекцию. Там меня встретила молодая женщина с усталым лицом, которая молча приняла документы и сказала, что ответ будет через пять рабочих дней. Через пять дней нам выдали свидетельство, и я вернулась домой с ощущением человека, который только что купил квартиру, но ещё не понимает, что ипотека — на тридцать лет.
Работа началась. Я открыла счёт в банке, нашла бухгалтера — соседку со второго этажа, Галину, которая до пенсии работала в бухгалтерии и была рада не терять квалификацию. Мы запросили все документы у старой управляющей компании — техническую документацию на дом, паспорта инженерных сетей, договоры с поставщиками. Компания не спешила их отдавать, пришлось написать официальное требование со ссылкой на закон. Отдали. Неохотно, с кислым видом, но отдали.
Первый месяц я почти не спала. Изучала документы, звонила в обслуживающие организации, разбиралась с тем, какие договоры нужно заключить заново, а какие можно сохранить. Дети звонили и спрашивали, как я. Я говорила, что всё хорошо, и врала. Было тяжело. Но было и интересно, если честно. Никогда в жизни я не занималась ничем подобным, и оказалось, что голова ещё работает неплохо.
Самым сложным в первое время оказались не документы и не договоры, а люди. Соседи, которые раньше просто платили по квитанциям и тихо возмущались в кулуарах, теперь пришли ко мне с претензиями, вопросами, требованиями и советами. Каждый день в дверь звонил кто-нибудь новый.
Аркадий Семёнович с первого этажа пожаловался, что в подъезде тускло горит лампочка. Это было правдой, лампочку поменяли. Потом он пришёл снова — сказал, что новая лампочка слишком яркая, бьёт в глаза. Я сдержалась.
Женщина из тридцать второй квартиры, имени которой я долгое время не могла запомнить — оказалось, Людмила Григорьевна, — приходила требовать, чтобы во дворе поставили лавочку прямо под её окном. Я объяснила, что лавочки будем обсуждать на общем собрании. Она обиделась и ушла, хлопнув дверью.
Мужчина из последнего подъезда, которого все называли просто Валентин, написал в домовой чат сообщение о том, что его кот пропал и нужно немедленно созвать собрание жильцов, чтобы обсудить этот вопрос. Я мягко объяснила, что собрание созывается для решения вопросов управления домом. Он обиделся.
Тем не менее объявление о пропаже кота на следующий день появилось на информационной доске у первого подъезда. Рядом висела реклама окон со скидкой пятьдесят процентов и листок с нашим протоколом последнего правления. Когда Галина увидела это соседство, она посмотрела на меня и сказала:
– Тамара Ивановна, протокол висел на доске.
– Я знаю.
– Между объявлением о пропаже кота и рекламой окон.
– Галочка, главное, что он там был. Законодательство соблюдено.
Мы с ней обе засмеялись. Смех нас тогда очень спасал.
Общие собрания я поначалу боялась как огня. Первое после регистрации назначила на май, опять в субботу, опять во дворе, но уже поставила стол, принесла стулья и повесила плакат с повесткой дня. Пришло больше тридцати человек — слух о том, что теперь можно лично спрашивать председателя, разлетелся быстро.
Начали с отчёта о расходах за первый месяц. Галина зачитала цифры — спокойно, чётко, с пояснениями. Потом я рассказала, что сделано: заключены новые договоры, проверено состояние крыши, запланирован ремонт козырька над вторым подъездом.
И тут встал Борис Дмитриевич.
– А почему ремонт только над вторым подъездом? Первый тоже протекает!
– Борис Дмитриевич, первый подъезд мы планируем на осень. У нас есть смета, деньги пойдут из резервного фонда, который мы только начали формировать. Всё сразу сделать невозможно.
– Значит, жители первого подъезда финансируют жителей второго?
– Нет. Средства общие, потому что дом один. В этом году — второй подъезд, в следующем — первый.
Он поджал губы, но сел. Потом снова встал.
– А почему я не получил уведомление о собрании заказным письмом?
Тут я действительно занервничала, потому что не была уверена. Уведомления мы рассылали через чат и расклеивали объявления. Вечером проверила — по закону уведомить можно через сообщение в чате, если это предусмотрено уставом, через объявление в подъезде или заказным письмом. В нашем уставе было прописано, что достаточно объявления на информационной доске не менее чем за десять дней. Мы повесили за двенадцать. Всё было верно, но я дала себе зарок: в следующий раз ещё и в чат, ещё и под дверь листок.
Собрание длилось почти два часа. Обсуждали всё подряд — тарифы, парковку во дворе, собак без поводков, сломанные качели. К концу я чувствовала себя как после трёх уроков подряд в девятом классе. Но что-то решили, проголосовали, записали в протокол. Борис Дмитриевич поставил подпись последним, с видом человека, который остался недоволен, но вынужден признать, что формально всё правильно.
Постепенно жизнь стала входить в ритм. Я завела тетрадь, куда записывала все обращения жильцов — кто пришёл, с чем, что сделано. Сначала это казалось излишней бюрократией, потом поняла, что это единственный способ не забыть и не потерять. Люди иногда приходили повторно с теми же вопросами, и я могла открыть тетрадь и показать: вот, мы это уже обсудили, вот решение, вот результат.
Лето принесло новые испытания. В июле прорвало водопроводную трубу в подвале — не у нас, а на магистральном участке, который относился к городским сетям. Тем не менее жильцы пришли ко мне. Я объяснила, что это зона ответственности водоканала, дала телефон, помогла написать заявку. Трубу починили за три дня. Для сравнения: раньше, при управляющей компании, такие вещи решались неделями.
В августе случилась история с парковкой, которая чуть не рассорила половину дома. Двор у нас небольшой, машин много. Несколько жильцов самовольно поставили бетонные блоки, огородив «свои» места. Остальные возмущались. Ко мне пришла делегация из трёх человек — требовали убрать блоки немедленно.
Я созвала внеочередное правление. Мы четверо — я, Нина Петровна, Галина и ещё один сосед из правления, Михаил, бывший инженер, — сели и разобрались в ситуации. Двор является общим имуществом собственников. Никто не вправе единолично занимать общее имущество без решения общего собрания. Блоки нужно убрать, а вопрос об организации парковки вынести на голосование.
Тем, кто поставил блоки, я позвонила лично. Разговор был непростым. Один сосед, Геннадий из двадцать восьмой квартиры, повысил голос и сказал, что стоит тут уже семь лет и никого не спрашивал.
– Геннадий Викторович, – сказала я спокойно, – семь лет назад никто просто не обращал внимания. Теперь у нас ТСЖ, и мы управляем общим имуществом вместе. Нельзя огородить то, что принадлежит всем.
– Ну и что теперь, выгоняйте меня судом?
– Никто вас не выгоняет. Мы проведём собрание, обсудим, как распределить места, и если вы захотите закрепить за собой место официально — проголосуем.
Он помолчал, потом буркнул что-то неразборчивое и согласился подождать собрания. Блоки убрал сам, без лишних слов.
На собрании парковку обсуждали долго. Предложений было много: нанести разметку, ввести пропуска, сделать часть мест платными для жильцов других домов, вообще закрыть въезд шлагбаумом. Шлагбаум победил в голосовании с перевесом в несколько голосов. Деньги на установку собрали отдельным взносом — добровольным, но большинство заплатили. Шлагбаум поставили в сентябре, и двор сразу стал спокойнее.
Осенью я впервые по-настоящему почувствовала, что что-то изменилось. Не в доме — в людях. Жильцы стали здороваться во дворе не просто вежливо, а с каким-то другим выражением. Как будто появилось что-то общее, что нас связывало. Не просто соседство — участие. Борис Дмитриевич, вечный скептик, однажды остановил меня у подъезда и сказал, что в прошлом месяце платёжка наконец-то стала понятной. Это была похвала такого масштаба, что я едва не рассмеялась вслух.
Нина Петровна организовала субботник. Сама, по собственной инициативе, без моей просьбы. Написала в чат, повесила объявление, принесла перчатки и мусорные мешки. Пришло человек двадцать. Убрали листья, покрасили бордюры, вытащили из угла двора старый диван, который ждал своего часа, судя по всему, лет пять. Я смотрела на всё это и думала, что вот, наверное, ради этого и стоило соглашаться.
Зима принесла новый экзамен — отопительный сезон. Батареи в нескольких квартирах грели плохо. Жалобы сыпались с конца октября. Я вызвала сантехника, он прошёлся по квартирам, обнаружил, что в нескольких стояках завоздушились трубы. Прокачали систему — стало лучше, но не везде. В итоге выяснилось, что в трёх квартирах батареи требовали замены — старые, убитые, тепло не держат. Это уже личная ответственность собственников, не ТСЖ: по закону, внутриквартирное оборудование, не являющееся общим имуществом, собственник содержит сам. Я объяснила это жильцам, и реакция была разной. Одни поняли сразу. Другие обиделись. Женщина из восемнадцатой квартиры, Раиса, сказала, что это несправедливо и она будет жаловаться.
– Жалуйтесь, Раиса Федоровна, – сказала я без раздражения. – Но порядок такой. Если хотите, я помогу найти нормального мастера по хорошей цене.
Она поджала губы, но через неделю перезвонила и попросила телефон мастера.
К декабрю я уже не чувствовала себя человеком, который случайно взял на себя чужую ношу. Это стало моим делом. Не любимым с первого взгляда, не лёгким — но своим. Я знала наш дом так, как никогда не знала его за двадцать лет жизни здесь. Знала, где слабое место в кровле, знала, что в четвёртом подъезде лестничное освещение мигает от перепадов напряжения, знала, что подвал надо проветривать раз в месяц, иначе появляется сырость.
Однажды вечером я сидела с чашкой чая и листала тетрадь с обращениями. За неполный год — сто двенадцать записей. Сто двенадцать вопросов, больших и маленьких. Лампочки, трубы, парковка, шлагбаум, козырёк, субботник, протоколы, договоры. Половина уже закрыта. Остальное — в работе.
Я подумала о том, что до ТСЖ понятия не имела, кто живёт в тридцать шестой квартире. Теперь знаю: Олег, молодой мужчина, работает допоздна, но на субботник пришёл и принёс свой шуруповёрт. В пятьдесят второй — пожилая пара, Семён Аркадьевич и Зинаида Михайловна, оба плохо слышат, поэтому на собраниях я всегда повторяю главное погромче. В седьмой — молодая женщина с двумя детьми, мужа нет, одна справляется, никогда не жалуется, всегда платит вовремя. В двадцать четвёртой — Виталий, который держит в квартире трёх кошек, несмотря на запрет в правилах, но кошки тихие и никому не мешают, и я делаю вид, что не знаю.
Кот Валентина, кстати, нашёлся. Сам пришёл через три дня — сытый и довольный. Объявление на доске провисело ещё неделю, пока его не сняли. Валентин потом пришёл ко мне — без претензий, просто сказать спасибо, что не выбросила его листок с доски раньше времени.
– Ну кот же, – сказал он немного смущённо.
– Я понимаю, – сказала я. – Кот — это серьёзно.
Годовое общее собрание провели в феврале следующего года. Подготовилась основательно: распечатала годовой отчёт о доходах и расходах, заранее разослала повестку в чат и повесила на доску за четырнадцать дней — с запасом. Галина подготовила таблицы с цифрами, распечатала каждому по экземпляру. Я волновалась, честно говоря. Год — это подведение итогов. И люди будут судить.
Пришло больше сорока человек. Я даже не ожидала. Поставили дополнительные стулья, кто-то принёс скамейку из подъезда.
Я рассказала всё: что сделали, сколько потратили, сколько сэкономили по сравнению с тарифами прошлой управляющей компании. Экономия была реальная — около пятнадцати процентов на общедомовых расходах, потому что теперь не было посредника, который брал свою долю сверху. Галина зачитала цифры спокойно и чётко. В зале было тихо.
Потом задавали вопросы. Много, но уже другие — не "почему вы ничего не делаете", а "что планируете в следующем году". Обсуждали ремонт первого подъезда, замену почтовых ящиков, освещение во дворе. Борис Дмитриевич от ревизионной комиссии зачитал заключение: нарушений не обнаружено, расходы обоснованы, документы в порядке. После этого он немного помолчал и добавил:
– Работа ведётся добросовестно. Вопросов к председателю нет.
Это было неожиданно. Я, кажется, покраснела.
Проголосовали за продолжение работы правления в том же составе. Единогласно.
Когда люди расходились, ко мне подошла Нина Петровна. Та самая, которая год назад поставила меня перед фактом, что я стану председателем.
– Тамара Ивановна, – сказала она и вдруг обняла меня. – Спасибо. Я не думала, что так получится.
– Я тоже не думала, – призналась я.
Мы немного постояли так, а потом разошлись по домам.
Я шла по двору — уже убранному, с новыми бордюрами, со шлагбаумом, который тихо пикнул, пропуская машину, — и думала о том, что учительство, оказывается, никуда из меня не делось. Просто класс стал другим. Не тридцать подростков с портфелями, а шестьдесят квартир с людьми, у каждого из которых своя жизнь, свои заботы, своя правда о том, что должно быть сделано и кто за это отвечает.
И кто-то всё равно должен стоять перед этим классом. Объяснять, сдерживать, добиваться, принимать решения. Кто-то должен знать, где течёт труба и почему протокол висит между объявлением о коте и рекламой окон — и при этом не терять спокойствия.
Пусть это буду я. По крайней мере, пока.