Я не из тех людей, которые любят конфликты. Всю жизнь старалась держаться в стороне от склок, не встревать в чужие дела, не высовываться там, где не просят. Соседки иногда говорили мне: «Галя, ты слишком спокойная, тебя это до добра не доведёт». Я только улыбалась и отмахивалась. Спокойствие — это не слабость, думала я. Это выбор взрослого человека.
А потом в моём доме появился Станислав Игоревич, и моё спокойствие дало первую трещину.
Живу я в обычной панельной пятиэтажке на окраине города. Дом старый, построен ещё в советское время, но крепкий — такие строили на совесть. Нас в подъезде двадцать квартир, всего в доме их сорок восемь. Соседи разные: есть пенсионеры вроде меня, есть молодые семьи с детьми, есть те, кто сдаёт жильё и сам тут не живёт. ТСЖ наше существовало лет восемь, и первые годы всё было более-менее тихо. Прежний председатель, Евгений Петрович, мужичок нудноватый, но честный, каждый год собирал нас в актовом зале школы напротив, раскладывал бумаги, отчитывался копейка в копейку. Скучно, долго, но прозрачно.
Евгений Петрович уехал к детям в другой город, и тут появился Станислав Игоревич. Откуда он взялся — до сих пор точно не знаю. Кто-то сказал, что он племянник кого-то из нашего дома, кто-то говорил, что просто инициативный человек из соседнего квартала. На первом собрании он выступил красиво: говорил про капитальный ремонт козырьков над подъездами, про новые лавочки во дворе, про видеокамеры у входов. Люди хлопали. Я тоже хлопала — чего уж греха таить.
Прошёл почти год. Козырьки стояли в том же виде, лавочек новых не появилось, видеокамер — тем более. Зато квитанции в почтовых ящиках стали толще. В графе «содержание и ремонт жилья» цифры выросли прилично, и никто особо не объяснял, почему. Я спрашивала у соседки Тамары с третьего этажа — она только плечами пожала. Спросила у Ларисы из крайней квартиры — та сказала: «Всё везде дорожает, Галь, чего ты хочешь».
Я бы, наверное, тоже махнула рукой. Но в начале октября в нашем подъезде появилось объявление. Напечатанное мелким шрифтом на листочке формата А4, приклеенное скотчем к почтовым ящикам. Извещение о проведении общего собрания членов ТСЖ. Дата — минувшее воскресенье. То есть собрание уже прошло. Объявление висело три дня после него.
Я сначала даже не поняла. Перечитала ещё раз. Нет, всё верно: собрание состоялось, в повестке дня — утверждение сметы на следующий год и установка нового тарифа на содержание общего имущества. Тариф, судя по протоколу, который был прикреплён рядом с извещением, вырос на двадцать два процента.
Я постояла у почтовых ящиков и почувствовала что-то похожее на растерянность. Не злость — именно растерянность, как бывает, когда не можешь сразу собраться с мыслями.
В тот же вечер я поднялась к Тамаре. Она открыла дверь в халате, с чашкой чая — смотрела сериал.
— Там объявление висит у ящиков, — сказала я. — Ты видела?
— Видела. Вчера только заметила.
— Ты была на собрании?
— Каком собрании? — удивилась она.
— В воскресенье было собрание членов ТСЖ. Ты не знала?
Тамара поставила чашку на тумбочку в прихожей и посмотрела на меня.
— Первый раз слышу. Меня никто не извещал.
— И меня тоже, — сказала я.
На следующее утро я обошла несколько квартир — тех соседей, с которыми более-менее общаюсь. Никто из них не знал о собрании заранее. Лариса, которая живёт прямо под председателем и слышит каждый его шаг, тоже развела руками: «Нет, Галь, я ничего не получала». Зинаида с первого этажа показала мне свой почтовый ящик — пустой, если не считать рекламных листовок. Молодая семья из восемнадцатой квартиры — вообще понятия не имела, что у них есть ТСЖ и что оно что-то решает.
Я пошла к Станиславу Игоревичу.
Он открыл дверь сам, в домашней одежде, с телефоном в руке. Мужчина лет сорока пяти, плотный, с короткой стрижкой и манерой смотреть чуть поверх собеседника — словно ему не очень интересно то, что ему говорят.
— Галина Николаевна, проходите, — сказал он без особого радушия.
Я не прошла. Осталась на пороге.
— Станислав Игоревич, я по поводу собрания. Того, что в воскресенье прошло. Почему нас не извещали?
— Извещение висело на доске.
— Оно появилось уже после собрания.
Он пожал плечами — небрежно, как человек, который не считает нужным оправдываться.
— Я лично разносил уведомления. Под дверь клал.
— Мне не клали.
— Значит, убрал кто-нибудь. Я не могу отвечать за то, что жильцы выбрасывают уведомления.
— И сколько человек было на этом собрании?
— Достаточно для принятия решений.
Вот тут я почувствовала, что разговор идёт куда-то не туда. Слова у него были гладкие, но за ними — пустота.
— Сколько человек? — повторила я.
Он посмотрел на меня наконец прямо.
— Решение принято большинством присутствующих.
— Из трёх человек? — сказала я.
Это вырвалось само собой — я ещё накануне слышала от Тамары, что видела в воскресенье утром у подъезда только самого председателя и двух мужчин, которых в нашем доме не знает никто.
Станислав Игоревич промолчал секунду, потом сказал:
— Это не ваше дело, сколько человек пришло. Собрание проведено по закону, протокол составлен, решение принято.
— По закону, — повторила я медленно. — Хорошо. Тогда я хотела бы ознакомиться с протоколом и листом регистрации участников.
— Приходите в приёмные часы.
И закрыл дверь.
Я спустилась к себе, поставила чайник и долго сидела за кухонным столом. Обида была, но под обидой — что-то другое. Злость, пожалуй. Не горячая, а холодная, ровная, которая не проходит быстро.
На следующий день я поехала в библиотеку — интернет у меня есть, но в таких делах я предпочитаю бумагу и живого человека рядом. Библиотекарша Наташа, молодая женщина с умными глазами, помогла мне найти нужные статьи Жилищного кодекса. Я переписала от руки в блокнот.
Оказалось, что общее собрание членов ТСЖ правомочно только в том случае, если в нём приняли участие члены ТСЖ или их представители, обладающие более чем половиной голосов от общего числа голосов членов товарищества. Голоса считаются пропорционально доле в праве собственности на общее имущество. Если кворум не набран — решения собрания не имеют юридической силы.
Я читала это и думала: если нас в доме сорок восемь квартир и большинство из них — члены ТСЖ, то три человека — это даже не десятая часть. Какой тут кворум.
Также по закону о проведении общего собрания нужно уведомлять каждого собственника не позднее чем за десять дней — заказным письмом, или лично под подпись, или иным способом, прописанным в уставе ТСЖ. Листок, приклеенный скотчем уже после события, — это не уведомление.
Дома я ещё раз перечитала то, что написала, и подумала: надо идти дальше. Одной тут не справиться.
Соседи реагировали по-разному. Зинаида с первого этажа сразу загорелась — она женщина бойкая, громкая, из тех, кто готов говорить то, что думает, в любом месте и в любое время. Тамара была осторожнее: «Галь, а вдруг нарвёмся? Вдруг хуже будет?» Я понимала её. Многие пожилые люди привыкли, что любая попытка возразить системе оборачивается против тебя — такой у людей нашего поколения опыт. Но я объяснила ей то, что прочитала в библиотеке, и она задумалась.
Хуже всего было с теми, кто сдаёт квартиры. Из нескольких я так и не дождалась ответа — звонила на номера, которые нашла через соседей, но трубку брали квартиранты и говорили, что хозяин занят или живёт в другом городе. Это было неудивительно: люди, которые видят свою квартиру раз в год, редко вникают в дела ТСЖ.
Недели через полторы я собрала у себя на кухне тех, кто согласился прийти. Поставила большой чайник, достала печенье. Пришли восемь человек: Тамара, Зинаида, Лариса, Ольга из двадцать третьей, дед Фёдор с четвёртого этажа — он пенсионер, но бывший инженер, человек чёткий и дотошный, — молодая пара из восемнадцатой квартиры, Максим с женой, и ещё Клавдия Степановна, которая живёт в первом подъезде и узнала о нашей встрече через Зинаиду.
Я разложила на столе листки с выписками из Жилищного кодекса и рассказала всё, что узнала. Фёдор Семёнович слушал внимательно, кивал. Потом сказал:
— Значит, собрание незаконно. И тариф, который они утвердили, — тоже.
— Получается, так, — сказала я.
— И что делать? — спросила Лариса.
— Требовать проведения нового собрания. Законного, с нормальным уведомлением. И на этот раз — всем прийти.
Зинаида хлопнула ладонью по столу:
— Правильно! Пусть попробует снова провернуть это при всех!
— Подождите, — сказал Максим. Он сидел у окна, держал чашку двумя руками, смотрел задумчиво. — А если он просто скажет, что всё законно, и нас пошлёт? Что мы можем сделать реально?
Это был правильный вопрос. Я ответила честно:
— Мы можем написать заявление в жилищную инспекцию. Они проверят протокол, лист регистрации, процедуру уведомления. Если нарушения подтвердятся — решение собрания признают недействительным.
Фёдор Семёнович снял очки, протёр их краем рубашки и снова надел.
— Галина Николаевна, а вы устав ТСЖ читали? Там порядок проведения собраний прописан.
Я не читала. Это был пробел.
— Нужно его запросить, — сказал он. — Устав — публичный документ, председатель обязан его предоставить по требованию любого члена ТСЖ.
— Хорошо, — согласилась я.
Мы расходились уже затемно. В прихожей Тамара тихонько сказала мне:
— Галь, ты молодец. Я раньше всё думала — ну что я одна сделаю. А оказывается, надо просто начать.
Я улыбнулась ей. Самой себе при этом думала: начать — это одно. А довести до конца — другое.
На следующий день я написала заявление на имя председателя ТСЖ с просьбой ознакомить меня с уставом, протоколом последнего общего собрания и листом регистрации участников. Заявление распечатала в двух экземплярах, один оставила себе, второй отнесла Станиславу Игоревичу. Он открыл дверь, прочитал бумагу и посмотрел на меня с таким выражением, словно я принесла ему что-то неприятное.
— Это официальный запрос, — сказала я. — Пожалуйста, распишитесь на моём экземпляре о получении.
Он подписал. Без слов, молча.
Документы он принёс через несколько дней. Устав оказался стандартным, в нём было прописано, что уведомления о собрании направляются членам ТСЖ не менее чем за десять дней. Протокол я читала долго и внимательно. Лист регистрации — три подписи. Три. При том что в нашем доме, по данным, которые мне помог найти Фёдор Семёнович через выписки из реестра ТСЖ, членов товарищества было тридцать шесть человек.
Три из тридцати шести — это немного больше восьми процентов. О кворуме здесь говорить не приходилось вовсе.
Я сделала копии всех документов и вместе с Фёдором Семёновичем написала жалобу в государственную жилищную инспекцию. Фёдор Семёнович формулировал грамотно — всё-таки инженерная голова, — я дополняла. Писали часа три, переписывали дважды. Зинаида, которая сидела рядом и время от времени порывалась добавить что-нибудь эмоциональное, в конце концов была мягко отстранена от процесса — официальный документ требует точности, а не темперамента.
Жалобу отправили заказным письмом с уведомлением о вручении.
Пока ждали ответа, в доме стало неспокойно. Не то чтобы открытые скандалы — нет. Но напряжение чувствовалось. Несколько соседей, которых я не знала близко, вдруг стали здороваться суховато или не здороваться вовсе. Зинаида сказала, что Станислав Игоревич ходил по квартирам и говорил, что «некоторые жильцы мутят воду» и что из-за этого «могут быть проблемы с обслуживанием дома». Я услышала это и разозлилась по-настоящему — не на словах, а внутри, тихо и крепко.
Лариса позвонила вечером:
— Галь, мне сказали, что ты хочешь скандал устроить ради собственной выгоды. Что ты метишь в председатели.
Я помолчала.
— Я мечу в то, чтобы тариф не повышали без согласия жильцов. И чтобы деньги тратились на то, на что мы их платим. Всё.
— Ну и правильно, — сказала Лариса после паузы. — Я просто предупредить хотела, что такое говорят.
Ответ из жилищной инспекции пришёл примерно через месяц. Я получила конверт, вскрыла его прямо в прихожей, стоя в пальто. Читала медленно, боясь пропустить что-нибудь важное.
Инспекция установила нарушения при проведении собрания: кворум отсутствовал, порядок уведомления нарушен. Решения, принятые на данном собрании, признаны недействительными. Председателю ТСЖ вынесено предписание провести собрание повторно с соблюдением всех требований жилищного законодательства.
Я дочитала и почувствовала, как что-то внутри отпускает. Не радость даже — скорее облегчение. Как когда долго несёшь тяжёлое и наконец ставишь на землю.
Позвонила Тамаре. Потом Фёдору Семёновичу. Потом Зинаиде — та так завопила в трубку «Ну вот!», что я отодвинула телефон от уха.
Повторное собрание Станислав Игоревич назначил на ноябрь. Уведомления на этот раз разносили заказными письмами — видимо, после предписания инспекции он решил не рисковать. Письмо я получила лично, расписалась на бланке у почтальона. На конверте стояло: «Уведомление о проведении общего собрания членов ТСЖ». Внутри — повестка, дата, время, место.
Мы готовились. Фёдор Семёнович составил список вопросов, которые хотели поднять жильцы. Я поговорила с соседями ещё раз — обходила квартиры, объясняла, зачем важно прийти. Максим с женой взяли на себя второй подъезд. Зинаида — первый подъезд первого этажа, где живут самые пожилые и самые малоподвижные бабушки, которым нужно было лично объяснить и пообещать, что «всё будет хорошо».
Собрание проходило в субботу в актовом зале школы напротив. Я пришла за двадцать минут — хотела видеть, кто приходит. Зал постепенно наполнялся. Пришли люди, которых я не видела годами: мужчина из крайней квартиры второго подъезда, которого я знала только по фамилии на ящике, пожилая супружеская пара с четвёртого этажа, молодая женщина с ребёнком на руках — оказалось, новые жильцы из двадцать шестой, купили квартиру весной.
Когда начался счёт присутствующих, набралось двадцать четыре человека из тридцати шести членов ТСЖ — две трети. Это был кворум, и с запасом.
Станислав Игоревич сидел за столом президиума один. Выглядел не так уверенно, как обычно. Может, ждал, что придут трое, а пришли два десятка.
Открыл собрание по протоколу. Огласил повестку. Первым пунктом — отчёт правления за прошедший период.
Фёдор Семёнович попросил слова и поднялся. Говорил спокойно, без лишних слов: попросил предоставить финансовый отчёт — постатейно, с документами, подтверждающими расходы. Станислав Игоревич ответил, что отчёт будет подготовлен и направлен всем членам ТСЖ.
— Когда именно? — уточнил Фёдор Семёнович.
— В течение месяца.
— Предлагаю зафиксировать это в протоколе как обязательство правления, — сказал Фёдор Семёнович и посмотрел на секретаря.
Это записали.
Потом встала Зинаида. Спросила про козырьки, которые обещали починить ещё в позапрошлом году. Про лавочки. Про камеры. Станислав Игоревич отвечал, что планы не отменены, просто сдвинулись по срокам.
— На сколько сдвинулись? — громко спросила Зинаида.
— На следующий год.
— Это вы и в прошлом году говорили, — заметила она.
Зал загудел. Не злобно — скорее с усталым узнаванием. Так гудят люди, которые слышат что-то очень знакомое.
Вторым пунктом повестки был вопрос о тарифе. Станислав Игоревич изложил предложение — то самое, повышение на двадцать два процента. Обосновал ростом цен на коммунальные услуги и материалы. Я попросила слова.
— Станислав Игоревич, вы сказали, что повышение тарифа обусловлено объективными причинами. Можете показать расчёты — из чего складывается новый тариф постатейно?
Он помолчал.
— Расчёты будут представлены вместе с финансовым отчётом.
— То есть сейчас у нас нет возможности проверить обоснованность предложенного тарифа?
— Я вам гарантирую, что всё обосновано.
Зал снова загудел. Теперь чуть настойчивее.
Я продолжила:
— В таком случае предлагаю не утверждать новый тариф на сегодняшнем собрании, а перенести этот вопрос до момента, когда финансовый отчёт с расчётами будет представлен жильцам. После ознакомления с документами мы сможем принять взвешенное решение.
Фёдор Семёнович поддержал. Максим поднял руку. За перенос проголосовало большинство.
Станислав Игоревич смотрел на это молча. Он был умным человеком — понимал, что сейчас лучше не упираться.
Третьим пунктом оказался неожиданный — его внёс сам Фёдор Семёнович ещё при составлении повестки, и каким-то образом он туда попал. Вопрос о порядке контроля деятельности правления. По уставу в ТСЖ должна быть ревизионная комиссия — она проверяет финансовую деятельность правления и отчитывается перед общим собранием. В нашем ТСЖ ревизионная комиссия существовала на бумаге, но реально не собиралась, кажется, года три.
Предложили переизбрать комиссию. В состав вошли Фёдор Семёнович, Клавдия Степановна и Максим — он, как оказалось, по образованию экономист. Проголосовали единогласно.
Когда собрание закончилось и люди начали расходиться, ко мне подошла та молодая женщина с ребёнком — Анна, из двадцать шестой.
— Я даже не знала, что такое вообще бывает, — сказала она. — Что можно вот так прийти и что-то изменить.
— Бывает, — сказала я. — Главное — прийти.
Она кивнула, взяла ребёнка поудобнее и ушла.
Финансовый отчёт правления, вопреки моим опасениям, появился примерно через три недели. Ревизионная комиссия взялась за него немедленно. Фёдор Семёнович позвонил мне, когда они разобрались.
— Галина Николаевна, серьёзных злоупотреблений нет, — сказал он. — Но есть несколько статей расходов, которые мы хотели бы прояснить. Там платежи подрядчикам за работы, по которым нет актов выполненных работ.
— То есть деньги заплачены, а подтверждений нет?
— Пока нет. Запросили документы. Посмотрим, что предоставят.
Акты в итоге принесли — по большей части всё оказалось в порядке. Часть работ действительно была выполнена: я и сама видела, что в прошлом году меняли трубу в подвале и красили стены в подъездах. Но по двум позициям документов не оказалось — ни актов, ни договоров. Суммы небольшие, но факт неприятный.
Ревизионная комиссия составила заключение с замечаниями. Его зачитали на следующем собрании — уже небольшом, рабочем, без пафоса. Станислав Игоревич выслушал, сказал, что разберётся, документы по спорным позициям восстановит или вернёт средства на счёт ТСЖ.
— Зафиксируем в протоколе, — спокойно сказал Фёдор Семёнович.
Зафиксировали.
Тариф в итоге обсуждали отдельно. Расчёты изучили — повышение действительно было обосновано, но не на двадцать два процента, а примерно на двенадцать-тринадцать. Именно эту цифру и утвердили на голосовании. Станислав Игоревич не возражал. Что-то в нём изменилось после того собрания — стал осторожнее, что ли. Менее самоуверен.
Прошло несколько месяцев. Жизнь в доме не стала идеальной — такого не бывает. Козырьки над подъездами подремонтировали, правда, не все и не так быстро, как хотелось. Лавочки во двор поставили две штуки — не четыре, как обещали, но хоть что-то. Ревизионная комиссия собирается раз в квартал, Фёдор Семёнович рассказывает мне, что происходит на заседаниях.
Однажды вечером, уже зимой, я столкнулась со Станиславом Игоревичем у лифта. Мы ехали молча. На третьем этаже он вышел и, уже выходя, обернулся.
— Галина Николаевна, — сказал он. — Вы знаете, я поначалу на вас сердился.
— Я догадывалась.
Он пожал плечами — на этот раз как-то по-другому, без прежней небрежности.
— Наверное, так и должно быть. Чтобы кто-то смотрел.
Дверь лифта закрылась, и я поехала на пятый.
Я думала об этом потом. О том, что он сказал. Наверное, так и должно быть — чтобы кто-то смотрел. Может, он и сам не ожидал, что скажет это. Но мне кажется, он был искренен.
Знаете, что я поняла за эти месяцы? Что большинство людей, которые живут в многоквартирных домах, думают примерно одинаково: это не моё дело, я ничего не решу, всё равно всё будет по-своему. Я сама так думала. И это удобная позиция — она освобождает от необходимости что-то делать. Но она же освобождает других людей от ответственности. Если никто не смотрит — можно делать что угодно.
Я не герой и не борец за справедливость. Просто женщина на пятом этаже, которой однажды пришло в голову прочитать, что написано в законе. А потом рассказать об этом соседям. А потом вместе с ними написать жалобу. Ничего особенного. Но из таких вот ничего особенных вещей, оказывается, складывается та самая жизнь, в которой можно что-то изменить.
Тамара недавно сказала мне, что думает выдвинуться в ревизионную комиссию на следующих выборах. Я сказала, что это хорошая идея. Зинаида уже потребовала, чтобы в смету следующего года внесли замену почтовых ящиков — те у нас совсем рассыпались. Максим ведёт таблицу расходов и каждый месяц сверяет с квитанциями.
Дом не изменился внешне. Та же пятиэтажка, те же подъезды, тот же двор. Но что-то внутри стало чуть другим. Люди здороваются чаще. На лестничной площадке появился горшок с геранью — кто-то из жильцов поставил, без объяснений, просто так. Мелочь, конечно. Но мне нравится на неё смотреть каждый раз, когда выхожу из квартиры.
Жизнь продолжается. И в ней, оказывается, есть место не только для терпения, но и для того, чтобы спросить в нужный момент: а из скольких человек, простите, это большинство?