Квитанция пришла в пятницу. Обычная такая, розовая, как все остальные, только цифра в ней стояла такая, что я перечитала её трижды, думая, что ошиблась. Двадцать восемь тысяч рублей. Единовременный взнос на замену системы видеонаблюдения и установку домофонов нового поколения во всех подъездах. Срок оплаты — до конца месяца.
Я стояла в прихожей в пальто, с сумками из магазина в руках, и смотрела на этот листок. Двадцать восемь тысяч. Это была почти вся моя пенсия за два месяца.
Муж мой, Аркадий, ушёл четыре года назад. Дочь Маша живёт в другом городе, помогает, когда может, но у неё своя семья, двое детей, ипотека. Я привыкла рассчитывать только на себя. Пенсия небольшая, плюс немного подрабатываю — веду бухгалтерию для небольшого магазинчика неподалёку. Деньги считать умею, и именно поэтому сразу поняла: такую сумму я просто так не вытащу.
На следующее утро я спустилась в офис нашего ТСЖ, который располагался на первом этаже соседнего подъезда. Небольшая комнатушка, пластиковое окошко, за которым сидела молоденькая девушка с равнодушным лицом. Я положила квитанцию на стойку.
— Скажите, пожалуйста, на основании чего это выставлено?
Девушка даже не посмотрела на бумагу.
— На основании решения общего собрания собственников. Всё законно.
— Какого собрания? — спросила я спокойно. — Я ни о каком собрании не знала.
Она пожала плечами.
— Значит, не получили уведомление. Бывает.
Вот так это и прозвучало. Не извинение, не попытка разобраться. Просто — бывает. Я убрала квитанцию в сумку и попросила позвать председателя.
Виктор Анатольевич Громов появился минут через десять. Мужчина лет пятидесяти пяти, плотный, с видом человека, которого постоянно отвлекают от важных дел. Он окинул меня взглядом, протянул руку для пожатия и сразу перешёл к делу.
— Галина Михайловна, если я правильно понял, вопрос по взносу на видеонаблюдение?
— Правильно поняли. Я хочу знать, когда было собрание и почему меня не уведомили.
— Собрание было в прошлый вторник. Уведомление размещалось на стендах в подъездах за две недели. Всё по правилам.
— На стенде в нашем подъезде я ничего подобного не видела, — сказала я. — И соседи мои тоже.
Он слегка поморщился, как будто я говорила что-то несущественное.
— Галина Михайловна, я понимаю ваше беспокойство. Но собрание состоялось, кворум был, решение принято. Мы всё согласовали.
— Со мной забыли. Бывает, — ответила я его же словами, которые только что слышала от девушки за стойкой.
Он посмотрел на меня чуть внимательнее. Видимо, не ожидал, что пожилая женщина вот так, без слёз и причитаний, просто скажет это в лицо.
— Ваше право — не платить и оспорить решение. Но пеня пойдёт с первого числа следующего месяца.
Я поблагодарила его и вышла.
На улице постояла немного, подышала холодным осенним воздухом. Злости особой не было. Было другое чувство — то, которое появляется, когда понимаешь, что тебя посчитали человеком, который промолчит. Примет, оплатит, забудет. Именно это чувство и заставило меня не идти домой, а подняться на третий этаж к Людмиле Ивановне.
Мы с ней знакомы давно, лет пятнадцать уже. Она бывший учитель математики, человек дотошный и внимательный. Если кто и мог сказать мне, видел ли хоть кто-то это объявление на стенде, то только она.
Людмила Ивановна открыла дверь быстро, будто сама собиралась выходить. Увидела меня и сразу всё поняла по лицу.
— Ты тоже получила?
— Получила. Ты видела объявление о собрании?
Она покачала головой и посторонилась, пропуская меня в коридор.
— Галь, я каждый день мимо стенда хожу. Ничего там не было. Ни за две недели, ни за десять дней. Пусто было.
Мы прошли на кухню. Людмила Ивановна поставила чайник, и мы сели за стол. Она тоже получила квитанцию, тоже была растеряна, но, в отличие от меня, уже успела поговорить с несколькими соседями из нашего подъезда. Никто ничего не знал о собрании.
— А Николай Степанович со второго этажа? — спросила я.
— Он вообще возмущён до предела. Говорит, пойдёт платить, потому что боится пени, но это несправедливо.
— Несправедливо, — согласилась я. — Только несправедливость надо доказывать, а не просто о ней говорить.
Людмила Ивановна посмотрела на меня с интересом.
— Ты что-то придумала?
— Пока нет. Но думаю.
Дома я провела за компьютером несколько часов. Читала про порядок проведения собраний собственников в многоквартирных домах. Жилищный кодекс — документ непростой, но я всё-таки бухгалтер, читать сложные тексты умею. Постепенно картина складывалась.
По закону уведомление о проведении общего собрания собственников должно направляться не позднее чем за десять дней до его даты. При этом способ уведомления важен: уведомление должно быть вручено каждому собственнику под расписку, либо направлено заказным письмом, либо иным способом, предусмотренным уставом ТСЖ или решением предыдущего собрания. Просто бумажка на стенде — это не то же самое, что надлежащее уведомление, если уставом не установлен именно такой способ.
Я нашла в ящике старый экземпляр устава нашего ТСЖ, который мне когда-то давно выдали при вступлении. Полистала. В разделе об уведомлениях было написано, что собственники уведомляются письменно под расписку или путём размещения объявления на досках объявлений в подъездах не позднее чем за десять дней. То есть объявление на стенде формально допускалось уставом. Но вот было ли оно там на самом деле — это уже другой вопрос.
На следующий день я снова зашла к Людмиле Ивановне, и мы вместе обошли наш подъезд. Поговорили почти с каждым, кого застали дома. Из двенадцати квартир нашего подъезда восемь жильцов сказали одно и то же: никакого объявления не видели. Двое сказали, что, может быть, что-то и было, но они не обратили внимания. Двое вообще не открыли дверь.
Николай Степанович с нами разговаривал долго, стоя в дверях в домашних тапках и вязаной жилетке.
— Галина Михайловна, вы правы, что занялись этим делом. Я всю жизнь молчал, платил, что скажут, а потом думал — куда деваются деньги? Ремонт в подъезде не делали уже семь лет, а взносы каждый год растут.
— Николай Степанович, а вы помните, на каком собрании нас уведомляли, что объявления на стенде будут считаться надлежащим уведомлением?
Он задумался.
— Честно говоря, нет. Я на собраниях не бывал. Работал всегда.
— А я бывала, — сказала Людмила Ивановна. — Три года назад было собрание, и там действительно голосовали за такой порядок уведомления. Но вот объявления я в этот раз не видела. И другие не видели.
Это было важно. Порядок формально существовал, но фактически его не соблюли — или соблюли так небрежно, что никто ничего не заметил. А это уже нарушение.
Я снова записалась на приём к Громову. На этот раз я взяла с собой листок, на котором аккуратно записала фамилии восьми соседей, готовых подтвердить, что объявления не видели. Рядом — выписку из Жилищного кодекса о порядке уведомления. И ещё один вопрос, который меня занимал: был ли на том собрании кворум?
Если большинство нашего подъезда не знали о собрании, то вполне возможно, что и в других подъездах картина схожая. А без кворума — то есть без участия собственников, которым принадлежит более пятидесяти процентов от всей площади дома, — собрание просто не имело права принимать никаких решений. Любое решение такого собрания можно оспорить.
Громов принял меня в тот же день, но уже без той снисходительной любезности. Видимо, про мой обход подъезда ему уже успели сообщить.
— Галина Михайловна, вы занимаетесь созданием конфликта на ровном месте, — начал он.
— Я занимаюсь проверкой соблюдения закона, — ответила я. — Скажите, пожалуйста, какое количество собственников участвовало в голосовании? Был ли кворум?
Он помолчал.
— Протокол собрания в открытом доступе. Можете ознакомиться.
— С удовольствием. Когда я могу его получить?
По закону протокол общего собрания должен быть размещён в системе ГИС ЖКХ и предоставлен по запросу. Громов это знал не хуже меня и поэтому не стал спорить. Сказал, что могу забрать копию у секретаря.
Я забрала протокол и унесла домой. Долго изучала. Согласно документу, в голосовании приняли участие собственники, которым принадлежало пятьдесят два процента от общей площади дома. Кворум формально был — едва-едва, но был. Это усложняло дело, но не делало его безнадёжным: если уведомления не было, то само собрание могло быть признано нелегитимным, вне зависимости от кворума.
Я позвонила в городскую жилищную инспекцию. Долго ждала на линии, потом объяснила ситуацию дежурному специалисту. Он выслушал и сказал, что имею право подать письменную жалобу, к которой следует приложить: копию квитанции с требованием об оплате, копию устава ТСЖ, список соседей, готовых подтвердить отсутствие уведомления, и запрос на проверку протокола собрания. Жилищная инспекция может проверить правомерность проведённого собрания и, если нарушения подтвердятся, потребовать от ТСЖ отмены решения.
Это уже было что-то конкретное.
Людмила Ивановна помогла мне собрать подписи. Мы ходили по квартирам вечерами, объясняли людям, что происходит и что именно мы просим их подтвердить. Большинство соглашались охотно — было видно, что квитанция зацепила многих, но никто не знал, что с ней делать. Когда появлялись мы с готовым объяснением, люди с облегчением соглашались подписать.
Одна соседка с пятого этажа, Тамара Васильевна, долго не решалась.
— А вдруг будут неприятности? Вдруг они на нас злобу затаят? Знаете, как бывает — начнёшь воевать с ТСЖ, потом с отоплением проблемы, с документами задержки...
— Тамара Васильевна, — сказала я, — мы не воюем. Мы просто просим соблюдать закон. Это наше право как собственников.
Она всё-таки подписала.
Жалобу я написала сама, аккуратно, по пунктам. Людмила Ивановна проверила, Николай Степанович тоже прочитал и одобрил. Мы собрали одиннадцать подписей из нашего подъезда. Потом Людмила Ивановна поговорила с несколькими знакомыми из второго подъезда — там тоже нашлось шестеро, кто не видел объявления.
Жалобу отнесли лично, получили отметку о приёме. Ждать ответа по закону нужно было тридцать дней.
Эти тридцать дней тянулись странно. С одной стороны, я понимала, что сделала всё, что могла на данном этапе. С другой — было беспокойство. Каждый раз, проходя мимо офиса ТСЖ, я невольно замедляла шаг. Громов несколько раз попадался мне в лифте. Здоровался сухо, отводил взгляд. Девушка на reception смотрела теперь настороженно.
Маша позвонила как раз в середине этого ожидания. Я рассказала ей всё, стараясь говорить спокойно, чтобы она не беспокоилась лишнего.
— Мам, может, просто заплатить? Я помогу деньгами.
— Машенька, не в деньгах дело. Если они сделали это один раз и сошло с рук, сделают снова. И ещё раз. И каждый раз кто-то будет молчать и платить, потому что не знает, что можно не молчать.
Она помолчала.
— Ты права. Удачи тебе.
— Спасибо. У меня всё получится.
Я сама не знала тогда, насколько в это верю. Но говорить иначе не хотелось.
Ответ из жилищной инспекции пришёл через двадцать шесть дней. Я вскрыла конверт прямо в прихожей, не разуваясь.
В письме говорилось, что по результатам проверки было установлено следующее. ТСЖ не смогло предоставить документального подтверждения того, что уведомления о собрании были размещены на досках объявлений в каждом подъезде в установленный срок. Акты размещения объявлений, которые должны были составляться и подписываться двумя членами правления, отсутствовали. Таким образом, порядок уведомления собственников, предусмотренный уставом ТСЖ, не был соблюдён. Инспекция выдала предписание: решение собрания по вопросу единовременного взноса подлежит отмене, а собственникам, уже оплатившим взнос, суммы должны быть возвращены. ТСЖ обязано провести новое собрание с соблюдением установленного порядка уведомления.
Я дочитала до конца, потом снова с начала. Потом сложила письмо, убрала в конверт и наконец сняла пальто.
Следующим утром я принесла копию письма Людмиле Ивановне. Она читала медленно, водя пальцем по строчкам. Потом подняла на меня глаза, и я увидела в них что-то такое, что не сразу смогла назвать. Не радость и не торжество. Что-то потеплее.
— Галина, ты это сделала.
— Мы это сделали, — поправила я. — Без тебя и без соседей я бы ничего не собрала.
Она покачала головой.
— Нет. Ты пришла первая. Ты не промолчала.
Новость разошлась по дому быстро. Николай Степанович встретил меня на лестнице и пожал руку — крепко, как мужчина мужчине. Тамара Васильевна с пятого этажа заглянула вечером, принесла пирог с яблоками, смущалась и говорила, что рада, что подписала.
Громов позвонил через несколько дней. Голос у него был другой — без прежней снисходительности, ровный и немного усталый.
— Галина Михайловна, мы получили предписание. Хотел лично сообщить, что взнос аннулирован. Тем, кто уже заплатил, деньги вернём в течение двух недель.
— Хорошо, Виктор Анатольевич. Спасибо, что позвонили.
— И ещё. Новое собрание мы планируем через месяц. Надеюсь, вы примете в нём участие.
— Обязательно, — ответила я. — На этот раз точно не пропущу.
Он, кажется, слегка замялся — не ожидал такого ответа, наверное. Но промолчал и попрощался.
Собрание провели в актовом зале районного культурного центра — офис ТСЖ для такого количества людей был мал. Пришло гораздо больше народу, чем обычно. Я видела лица, которых не знала — соседи из дальних подъездов, с верхних этажей. Люди, которые обычно не ходят ни на какие собрания, на этот раз пришли. Что-то сдвинулось.
Вопрос о видеонаблюдении снова вынесли на повестку дня. На этот раз обсуждение было совсем другим. Люди спрашивали: а почему именно этот подрядчик, а сколько стоит аналогичное оборудование у других компаний, а нельзя ли растянуть платёж на несколько месяцев, чтобы не одной суммой. Громов отвечал, оправдывался, соглашался с частью замечаний. В конце концов решили: провести сравнительный анализ предложений от нескольких поставщиков, результаты представить собственникам, и только после этого ставить вопрос на голосование.
Это было разумно. Это было так, как и должно быть.
Я шла домой после собрания по ноябрьской улице. Фонари уже горели, под ногами шуршали мокрые листья. Устала — и физически, и от слов, которых за вечер было сказано немало. Но усталость была хорошая, та, которая остаётся после настоящего дела.
Людмила Ивановна догнала меня уже у подъезда.
— Галь, подожди. Слушай, а ты не думала войти в совет дома?
Я остановилась.
— В совет дома?
— Ну да. У нас есть совет, только он ни разу нормально не собирался. А тебя люди теперь знают. Николай Степанович говорил об этом. И другие тоже.
Я подумала. Совет дома — это общественная нагрузка, время, силы. Но с другой стороны, что-то во мне за эти недели изменилось. Я поняла, что не умею оставаться в стороне, когда что-то делается неправильно. Это не геройство и не борьба ради борьбы. Просто есть вещи, которые нельзя игнорировать, — и пока ты молчишь, кто-то другой за тебя решает, как тебе жить.
— Хорошо, — сказала я. — Давай попробуем.
Людмила Ивановна улыбнулась.
— Вот и отлично. Я — секретарём. Протоколы вести умею, это моё.
Мы засмеялись обе, стоя под фонарём у подъезда, и смех был настоящий, лёгкий — тот, который появляется, когда становится понятно, что всё получилось.
Маша приехала в декабре, на недельку. Мы сидели на кухне, пили чай, и я рассказывала ей всю эту историю подробно, уже спокойно, как что-то завершённое. Она слушала, качала головой, иногда смеялась.
— Мам, ты меня поражаешь.
— Чем же?
— Другая бы поворчала, заплатила и забыла.
Я пожала плечами.
— Может быть. Но я не другая.
Маша взяла мою руку, подержала немного.
— Это точно.
Потом мы ещё долго разговаривали — про её детей, про её работу, про новый год, который был уже совсем близко. Квартира была тёплой, за окном шёл снег. На стене в коридоре висел листок — повестка дня следующего заседания совета дома, которую мы с Людмилой Ивановной составили накануне.
Я смотрела на этот листок и думала о том, что всё началось с розовой квитанции и фразы «бывает». С того ощущения, что тебя посчитали человеком, который не будет разбираться. Иногда, наверное, именно это и нужно — чтобы кто-то посчитал тебя такой, а ты взяла и доказала обратное. Не им даже. Себе.