Преступные следы
Великий Пост стоял на пороге, а отец Демагогий сидел на кухне, вооружившись очками и лупой. Перед ним, словно поле боя, была расстелена скатерть, уставленная рядами ярких упаковок печенья.
— Ну-с, голубушка, — обращался он к пачке «Юбилейного», — давайте поглядим, что вы там скрываете за своей обложкой с румяными детьми.
Скрупулёзно, буква по букве, он водил пальцем по составу. Масло сливочное… Меланж… Стоп. Это что за зверь? Заглянул в смартфон. Оказывается, яйца. Вздыхает. Благословляет пачку и откладывает в стопку «негодное».
Следующая пачка - с загадочным названием «К чаю с изюмом». Отец Демагогий прищурился. Хм, маргарин. Пальмовое масло. Усилитель вкуса. Грусть его усиливалась пропорционально чтению.
— Господи, — бормотал он, — что же это делается? В якобы постном печенье - сплошная молочная сыворотка да сухое молоко. Куда ни глянь — везде животные жиры!
На коробке с овсяным печеньем огромными буквами было написано «ПОСТНОЕ!». Глаза пастыря пробежали по составу и остановились на строчке: «Содержит следы молока и яичного порошка».
— Следы! — воскликнул он, воздевая руку к люстре. — Они оставили следы! Как преступники на месте преступления! Мало того, что само печенье — сплошной химический след, так туда ещё и молоко с яйцами с преступными умыслами прокрались!
Битва за чистоту помыслов и желудков была проиграна окончательно. Гора «негодного» печенья выросла до небес, а в стопке «условно-годного» сиротливо лежала одна пачка крекеров, в составе которой значились только мука, вода и соль (да и та, судя по вкусу, была техническая, от гололёда).
Сплошная Седмица
Отец Демагогий тяжело вздохнул и, подперев щёку рукой, загрустил. Веки его отяжелели, голова склонилась к плечу, он задремал.
И приснилась ему Светлая Седмица. Но не та, о которой говорится в богослужебных книгах, а какая-то своя, особенная. Солнце светило, асфальт плавился, всюду звучал пасхальный звон, неистово пахло шашлыком и копчёностями.
Отец Демагогий, облачённый в лёгкую рясу, шёл по центральной улице, которая почему-то называлась «Проспект Гастрономической Вседозволенности». Навстречу ему плыли радостные прихожане. Матушка Анна несла на подносе кулич размером с небольшой холодильник, а дьякон Андрей катил перед собой тележку, полную крашеных яиц, и громогласно распевал: «Приидите пиво пием, и колбаски отведаем!».
Вдруг из-за угла выехал грузовик с цистерной, на боку которой значилось: «Молоко. Бесплатно. Для всех». Народ бросился, подставляя кто кружку, кто ведро, а кто и просто сложенные лодочкой ладони. "Батюшка! — кричали ему. — Идите скорее! Молоко из Иерусалима раздают!"
Отец Демагогий хотел было напомнить про умеренность и благоразумие, но язык не послушался. Рот сам собой расплылся в блаженной улыбке.
Он подошёл к ларьку с вывеской «Хлеб да соль». Там вместо привычных просфор продавали сдобные булки с маком, политые сахарной глазурью. Продавец, блаженный Василий (это было написано на бейджике), подмигнул ему и сунул в руку круассан с начинкой из свиного фарша.
— Ку-у-ушайте, отче, не бойтесь! Седмица-то Спло-о-ошная! — нежно пропел он. — У нас тут весь год — Спло-о-ошная!
Батюшка пошёл дальше, жуя круассан, и заметил, что на всех столах, выставленных прямо на улице, вместо постного масла стояли миски с растопленным сливочным, а вместо чая — огромные самовары с какао.
Вдруг разверзлись хляби небесные, но вместо дождя с неба полетела разноцветная кондитерская посыпка. Дети ловили её ртами, а взрослые расстилали платки, чтобы собрать побольше.
Говорящая пасха
И тут наступила кульминация. Из-за поворота показалась гигантская Творожная Пасха. Она величественно плыла по воздуху, поддерживаемая упитанными херувимами. На макушке пасхи красовались буквы «ХВ», выложенные цукатами, и сияла глазурная роса.
— Это тебе, отче! — прогудел откуда-то сверху знакомый густой глас, очень похожий на голос митрополита. — За труды твои праведные по изучению составов! Ешь, не сомневайся!
Отец Демагогий протянул было руку к этой райской сладости, как вдруг пасха заговорила человеческим голосом: «А состав мой читать будешь? Я на козьем сыре! И с говяжьими щёчками!»
Он вздрогнул. Козий сыр? Говяжьи щёчки? Опять нарушение? И тут всё исчезло. Солнце померкло, звон стих, творожная гора испарилась. Отец Демагогий открыл глаза. На кухне было сумрачно. Над столом с «негодным» печеньем жужжала сонная февральская муха. В руке у него была зажата лупа. Он посмотрел на груду пакетов, потом на одинокий крекер.
— Ну и сон, — пробормотал он, вытирая со лба испарину. — Такое искушение...
Перекрестившись, батюшка сгрёб всё сомнительное печенье обратно в пакет и убрал в шкаф. Крекер есть не стал. Пост всё-таки ещё не наступил. А завтра можно и «Юбилейное» попробовать. С маслом.
