ЧАСТЬ 2
НАВАЖДЕНИЕ
«Кто ОН? Этот мужчина, которого я изо всех сил гнала из памяти...» — мысль прозвучала жалко и беспомощно. Мартина сознавала, что больше не гнала его от себя. Она принимала. И от этого было в тысячу раз страшнее. Она прижала ладони к вискам, будто пытаясь сжать разрывающуюся голову. И из этого сжатия, из гула в ушах, родились не слова, а ритм — короткий, колкий, как удары метели о стекло. Она задышала в такт ему и поняла: это стих. Его ответ. Вызов. Она машинально спешила его записать в смартфон, пока не забыла, пока этот чужой пульс не слился с её пульсом навсегда.
Метёт метель — на сердце холодно,
Метёт метель — душа болит,
Метёт метель, а мне так боязно
Любить тебя и не любить…
Она вздохнула, глядя на строчки. Это была её боль. И это была его диагностика её состояния. Он знал. Знал её раздвоенность, её страх, её невозможность выбрать. И он выкладывал это перед ней, как карту, по которой им предстояло идти дальше. В этом было что-то от жестокости и что-то от бесконечной близости.
Мартина закрыла блокнот смартфона. От стиха «В метель» исходила такая щемящая, обжигающая правда, что тело отозвалось раньше разума. В горле пересохло, по коже пробежали мурашки — но не от страха, а от предвкушения.
Она встала с подоконника, запахнула халат и подошла к большому окну в гостиной. За окном разыгралась настоящая пурга.
И льнут одна к другой все ели.
Закутались, как в шаль, в снега:
Ждут, затаившись, не метели —
Им по душе сама пурга!
И душа заходилась в непонятной тревоге, как часто бывает в непогоду. Но это была не просто тревога. Это было зовом. В полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом уличного фонаря и отблесками огня камина, она чувствовала себя не наблюдателем, а участником какой-то тайны. Она, не отрываясь, смотрела на фонарь, который, казалось, не качался вверху на опоре, а сама белая, вязкая пелена метели раскачивала его свет из стороны в сторону, как маятник или как детскую подвесную люльку.
Слова родились сами — тихие и убаюкивающие, но в них сквозила усталость мира, его древняя, нечеловеческая мощь. Она не сочиняла. Она записывала под диктовку стихии:
Качают фонари, качают,
Как в детской люльке свет печальный.
С окна за ними наблюдаю:
Свет, как живой, стал с холодами.
Она прошептала строфу, и ветер за окном вдруг стих на мгновение, будто прислушался. А потом ответил завыванием — низким, басовитым, словно чей-то голос. Мурашки побежали по коже. Она продолжила:
Тот свет с заботой пеленает
Метель в свои пеленки знаний
(Она древнее всех нас с вами).
Поёт и говорит словами…
В комнате было тепло и уютно, но Мартину охватил ледяной озноб изнутри. Чем больше она вглядывалась в затихшую, засыпанную снегом темноту за стеклом, тем тревожнее и теснее становилось у неё на душе. Это была уже не беспредметная тоска. Это было ощущение занятого пространства. Спина напряглась, кожа заныла — будто кто-то вплотную придвинулся сзади, дыша в затылок, сливая с ней тень воедино. Она обернулась — никого. Только отблески огня в камине танцевали на стенах. Но чувство не отпускало. Он был здесь.
В комнате. В воздухе, который она вдыхала. В ритме её собственного сердца, которое билось слишком громко, словно пыталось заглушить глухой стук ещё одного, которое билось где-то рядом в её же груди.
Ей явственно чудилось в шуме ветра: не «она», а «я». «Я древнее всех вас». Она замерла, прижав ладонь к стеклу. Холод проник до костей, но внутри всё горело. Метель за окном ожила, обрела личность, волю. И эта воля была обращена к ней.
«Накрыла я уже весь город
Лебяжьим пухом. Следом — горы,
Леса я заметаю, долы…
Мету всю зиму снега вдоволь!
Всем хоть на миг, покой да нужен!
Укрою мир от зимней стужи!
Тепло я сберегаю ваше,
Чтоб спали, отдыхали слаще!»
Это был уже не её монолог. Это был его монолог через неё. Он говорил с ней и за неё одновременно. Он укрывал её город, её мир — готовил покой, в котором будут существовать только они двое. В комнате стало душно. Она отступила от окна, но голос в голове не умолкал, завершая стих с неумолимой, колыбельной нежностью:
Метель утихла, замолчала
(Наверное, сама устала).
Глухая ночь, уснул мой город.
От снега предрассветный морок…
Качают фонари, качают,
Как в детской люльке, свет печальный...
Стих умолк. За окном метель и вправду стихла, словно исполнив свою миссию. В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только треском углей в камине. Мартина стояла, обняв себя за плечи, и понимала: только что произошло нечто необратимое. Она не написала стих про метель. Она пропустила через себя его голос. Он не просто рядом. Он внутри. И теперь она не сможет отличить свои мысли от его намёков, свою тоску от его воли.
А на душе было и пусто, и страшно, и безумно спокойно. Как после принятия самого важного решения в жизни, которое ты не помнишь, что принял.
Она чувствовала не тепло от камина и не уют, а вакуум, оставшийся после чужого голоса, звучавшего в её голове. И этот вакуум нужно было чем-то заполнить. Словами. Она обернулась к темноте комнаты и впервые обратилась не к видению, не к тени, а к незримому присутствию Ты.
— Ты... — её шёпот прозвучал угрожающе. — Что тебе от меня нужно?
Слово «Ты» повисло в воздухе, обретя ужасающую конкретность. Оно было короче имени «Инкогнито» и страшнее его. Оно подразумевало адресата. Диалог. Ответственность. С этого момента он перестал быть призраком. Он окончательно стал — Ты — постоянный собеседник в её голове.
Ответ пришёл не словами.
Воздух в комнате сгустился, потерял прежнюю колкость, стал тёплым и тяжёлым, словно наполнился запахом кожи, алого мака и далёкого дыма. Она почувствовала прикосновение — сначала к вискам, лёгкое, как мысль, затем — твёрдые, реальные ладони на её плечах. Они развернули её от окна к темноте.
Ей не было страшно. Было нечем дышать.
Это не был сон. Это было состояние ясного, обострённого до боли бодрствования, где исчезли стены, а тело перестало быть границей. Она чувствовала, как её пальцы вплетаются в его пальцы, как дыхание находит ритм в чужом дыхании, как волна за волной накатывает не тепло, а сама память тепла, которую она никогда не знала.
Она не видела лица. Она чувствовала намерение, желание, абсолютную власть — и свою собственную, дикую, ответную силу, о которой не подозревала.
Мир сузился до одной точки — точки их контакта. Всё остальное — комната, дом, спящий муж, прошедшая метель — перестало существовать.
А потом — обрыв. Резкий, как удар.
Она стояла на том же месте, у окна. В ушах стоял высокий звон, а она дрожала, как струна после щипка. На губах — солоноватый вкус. От слёз? Или от его поцелуя, которого не было, и который был реальнее всего в её жизни?!
«Секс, любовь с незнакомым, чужим ей мужчиной», — пронеслось в голове, когда она медленно соскользнула на пол.
Но «чужим» он уже не был. После этого он стал единственным, кто знал тайны её тела лучше неё самой.
Никак не верилось, что она одна. На неё разом нахлынули опустошение, разочарование и обида. Жажда тех рук, тех губ, того мужчины, жажда принадлежать ему, как она принадлежала только что в своей иллюзии (а был ли он, этот мираж?) — вогнали её в такую краску, что щёки мгновенно запылали.
Метель за окном прекратилась и в окно с любопытством заглядывала полная луна. Было тридцатое декабря, канун Нового года, время чудес…
Чудеса не предчувствуются. Они создаются, — подумала Мартина и впервые за этот долгий вечер улыбнулась.
Понемногу возвращаясь в реальность, она поднялась и посмотрела в окно. Белизна зимы, тишина, покой — и ни следа от недавнего снежного безумия метели.
«С тех пор как я увидела его в своём видении... он стал неотъемлемой частью моей жизни без моего согласия». Раньше эта мысль вызывала протест. Теперь — лишь горькое, фатальное понимание. Да, без согласия. Потому что согласие подразумевает выбор. А у неё его не было. Он вошёл, как вирус, и система под названием «прежняя жизнь» давала сбой за сбоем.
Она медленно подняла глаза на своё отражение в тёмном окне. Своё лицо. И на миг — на один безумный миг — в отражении за её спиной, в глубине комнаты, мелькнул другой силуэт, мужской, неясный, растворённый в тенях. Не оборачивайся, — приказала она себе. — Не оборачивайся. Если обернусь, и там будет пустота — я сломаюсь. Если обернусь, и там будет кто-то — я сломаюсь навсегда.
Она не обернулась. Она смотрела в глаза своему отражению, а отражение смотрело на неё — и в его зрачках, казалось, горел отсвет того самого, василькового фонаря из осеннего сквера. И тогда губы её отражения беззвучно сложились в одно слово, которое она так и не решилась произнести вслух: «Инкогнито».
Он больше не был просто Ты. Он снова стал Инкогнито — тайной, с которой предстоит считаться, с которой уже невозможно бороться. Можно только жить с ней, разорванной надвое, в параллельных мирах, один из которых с каждым днём обретал свою сомнительную реальность.
Я жду!
Приди, люби меня!
Твоей любовью согреваюсь:
В тебе и в ней, поверь, нуждаюсь.
Душа с ней маком зацвела!
Ты мой — кумир! И я — твоя!
Стих «Я жду!» повис в ночной тишине не просьбой, а манифестом. Она сказала это вслух. Луне. Тьме. Ему.
Проснувшись утром, Мартина постепенно обретала реальность. Но тело помнило всё: вес его ладоней, вкус его губ, шёпот, в котором смешались слова и ритм её же стихов. Это был не просто сон. Это был диалог, который она не начала.
Она сидела на постели, обхватив голову руками. «Секс, любовь с незнакомцем...» — эта мысль уже не пугала, а жгла изнутри странным торжеством. На тумбочке, поверх тёплого халата, лежал её смартфон. Экран внезапно вспыхнул — один раз, коротко и беззвучно, будто мигнула звезда. Не уведомление. Просто свет.
Мартина замерла. И тогда, в полной тишине, её собственный голос прозвучал у неё в голове — но чужими интонациями, словно эхо только что услышанного во сне шёпота:
«Твоя луна — мой свидетель. Твой сон — моя явь. Жду ответа.»
Она не слышала этого ушами. Это было знание, возникшее из ниоткуда, как прежде возникали стихи. Но впервые — с такой неоспоримой чужой волей.
Какое опустошение? Нет. Теперь её накрыло иное — азарт и вызов. Жажда тех рук сменилась жгучим желанием узнать правила этой игры, которую он только что изменил.
Она потянулась к телефону. Экран снова был тёмным. Но когда она взяла его в руки, под пальцами на холодном стекле будто остался след тепла — ровно в том месте, где должен быть отпечаток другой, большей ладони.
«Хорошо, — прошептала она утреннему солнцу, которое в отличие от ночной луны - насмешницы, стало ее союзником в этом безумии. — Играем, но по-моему, мой ход!»
И она открыла заметки. Не для стиха. Для плана. Первая строка родилась сама, точная, как приказ самой себе:
«1. Найти его не во сне. Наяву».
Теперь граница между мирами была не линией обороны, а линией фронта, которую она только что перешла. И она, с пылающими щеками и трепещущей душой, замерла в ожидании.
Новогодняя ночь и последующие дни прошли сумбурно, весело, как и положено — с застольями, смехом, звоном бокалов… Муж, дети, гости — были рядом. Мартина хозяйничала за праздничным столом, улыбалась, поднимала тосты, целовала родных. И всё это время под сердцем жила тихая, непрекращающаяся вибрация. Это было похоже на далёкий, мощный мотор, работающий на холостом ходу — его присутствие. Оно не было вторгающимся, просто присутствующим. Базовое состояние, как дыхание.
Поднимая бокал, она ловила на себе взгляд мужа — тёплый, любящий — и тут же чувствовала, как где-то под сердцем, в самой глубине, шевельнулась холодная, чужая радость. Это была — радость предательницы, поскольку она улыбалась детям, а в голове эхом отдавалась строчка, пришедшая ночью: «Ты мой — кумир! И я — твоя!»
Она изменила мужу. Ещё не телом. Душой. И от этого не было спасения.
Даже смеясь, участвуя в общем веселье праздника, она внутри носила рану — свежую, струящуюся теплом. Её разрывало надвое: с одной стороны — семья, праздник, реальный мир. С другой — Ты, шрам, который болел слаще любой ласки.
Иногда, улыбнувшись чужой шутке, она тут же ловила себя на том, что внутренним взглядом ищет в праздничной суете его силуэт. Или чувствует на затылке его взгляд, тёплый и тяжёлый, будто ладонь. «Он что, поселился у меня под кожей?» — мелькала мысль, уже без паники, с горькой иронией. Не «поселился». Интегрировался. Стал частью операционной системы.
Но больше всего её поражало не это. Поражала нормальность происходящего. Она вела две жизни параллельно, и ни одна из них не рухнула. В одной она была женой, матерью, хозяйкой. В другой — той, кто ждёт. И эти реальности не сталкивались, а текли рядом, как два слоя в одном кадре. Это и было самым странным и самым пугающим признаком «заражения»: и она привыкала в этом жить.
Часы, дни, недели после той ночи с метелью слились в одно белое, напряжённое ожидание. Бытовая повседневность, работа, семья и коллеги, друзья и знакомые стали фоном для ее новой жизни в новом измерении. Мартина пыталась объяснить происходящее. Она достала с дальней полки подаренную книгу профессора Винницкого «Мозг и парапсихология», листала ее, вглядываясь в схемы нейронов и туманные рассуждения о пси-полях. Научные термины кружились в голове, не давая ответа, лишь подтверждая: то, что с ней происходит, не укладывается в норму.
Однажды, проснувшись среди ночи от ощущения, что её только что отпустили, она села на кровати в полной темноте. Руки дрожали. В горле стоял ком. И тогда она осознала: она не борется с ним. Она борется с собой. Со своей потребностью в нём. Со своей готовностью принять эту невозможную любовь как данность.
Дорогие друзья, погрузитесь в мир романтичной фэнтези, новелле о страстной странной любви Мартины и Инкогнито - для неё "Ты"!
По завершении публикации будет проведен конкурс по её страницам. Приз - авторская книга с автографом!
Вы читаете фэнтези первыми!
🧡 Ваша @автор@Федотова-Московская