Вера Павловна всегда несла себя по жизни как хрустальную вазу, в которую забыли поставить цветы, но зато обильно украсили позолотой. В свои шестьдесят она сохранила ту особенную «советскую породу»: аккуратная химия на голове, подкрашенные губы даже для похода за хлебом и непоколебимая уверенность в том, что тяжелый труд — это удел тех, у кого нет фантазии.
Её дочь, Надя, была полной противоположностью. Надя была «человеком-фундаментом». В тридцать два года она имела ипотечную однушку в спальном районе Подмосковья, работу бухгалтером в логистической компании и вечный недосып.
Все началось полтора года назад, когда умерла Верина сестра, оставив ей в наследство крепкую «сталинку» в хорошем районе областного центра. Надя тогда вздохнула с облегчением:
— Мам, продадим твою старую хрущевку, добавим, сделаем там ремонт — и будешь жить как королева. Или сдавать будем, подспорье к пенсии.
Но у Веры Павловны на «королевскую жизнь» были свои взгляды.
— Надюша, ты не понимаешь, — пела она, разглядывая в зеркале новую брошь. — Я всю жизнь прожила в серых стенах. Я хочу дышать! Я хочу видеть мир, пока ноги носят!
И Вера Павловна «задышала». Она втайне от дочери продала наследную квартиру. Быстро, с диким дисконтом, первому встречному риелтору-перекупщику. Когда Надя узнала об этом, деньги уже лежали на счету, а Вера Павловна паковала чемоданы.
— Мама, ты с ума сошла? Это же капитал! Это твоя старость! — кричала Надя, стоя в прихожей среди коробок.
— Старость — это состояние души, деточка, — величественно отвечала мать. — А я еду в Кисловодск. А потом в Сочи. А потом, может быть, в круиз по Волге. Я заслужила. Я вас с отцом сорок лет обслуживала!
Отец Нади, тихий инженер, ушел из жизни десять лет назад, и Надя прекрасно помнила, что «обслуживание» заключалось в основном в том, что папа сам готовил ужин, пока мама читала французские романы. Но спорить было бесполезно.
Следующие четырнадцать месяцев соцсети Веры Павловны (которые ей завела и настроила та же Надя) превратились в филиал глянцевого журнала для тех, кому за...
Вот Вера Павловна в шляпе с огромными полями пьет «Абрау-Дюрсо» на набережной Геленджика.
Вот она в санатории управделами президента (дорогом, как крыло самолета) принимает жемчужные ванны.
Вот она в Москве, в ГУМе, ест мороженое и покупает итальянские сапоги на три размера меньше, «потому что изящные».
Надя звонила редко. Каждый разговор начинался с восторженного монолога матери о том, какой изумительный штрудель подают в кафе «Элегия», и заканчивался короткой фразой Нади: «Рада за тебя, мам. Денег осталось много?»
— Ой, не считай копейки, это пошло! — отмахивалась Вера Павловна.
Деньги, как это водится у людей, не привыкших ими управлять, таяли со скоростью майского снега. Вера Павловна не просто жила — она кутила. Она угощала новых «подруг» по санаториям, покупала сомнительные БАДы из «экстракта рога единорога» и заказывала такси бизнес-класса, чтобы проехать три квартала. Ей казалось, что три миллиона рублей — это бесконечный океан. Но океан оказался мелкой лужей.
Прозрение наступило в дождливый ноябрьский вечер в Ялте. Вера Павловна попыталась оплатить счет в ресторане за себя и за своего нового знакомого, «потомственного интеллигента» Аркадия, но терминал сухо пискнул: «Недостаточно средств».
Она попробовала другую карту. Тот же результат.
— Ой, наверное, банк заблокировал, — кокетливо улыбнулась она Аркадию.
Интеллигент Аркадий мгновенно вспомнил, что у него «схватило печень», и испарился, оставив Веру Павловну наедине с недоеденным жульеном и чеком на шесть тысяч рублей.
Кое-как наскребя наличные из заначки на обратный билет, Вера Павловна провела ревизию. На счету оставалось четырнадцать тысяч рублей. Из имущества — чемодан с летними платьями, те самые итальянские сапоги, в которых невозможно ходить, и три пустых коробки от дорогих духов.
Квартира в родном городе была продана еще в самом начале — Вера решила, что «возвращаться в это гетто — ниже её достоинства». Снимать жилье было не на что.
Вера Павловна не была бы собой, если бы впала в отчаяние. Нет, она впала в благородную грусть. Она села на поезд до Москвы, купив билет в плацкарт (что само по себе было для неё актом величайшего унижения), и начала репетировать.
Она не скажет Наде, что промотала деньги. Боже упаси. Это звучит вульгарно. Она скажет, что стала «жертвой обстоятельств». Или «инфляции». Или «неудачных инвестиций» (слово «инвестиции» она слышала по телевизору и оно ей очень нравилось).
В тамбуре поезда, глядя на проносящиеся мимо голые березы, Вера Павловна рисовала себе картину: Надя, конечно, сначала немного поворчит, но потом обрадуется. Ведь мать — это святое. А у Нади квартира, хоть и маленькая, зато своя. Кровать там, правда, неудобная, икеевская, но это поправимо. Вера выберет себе кресло в мебельном центре. В счет будущих «алиментов», которые дочь просто обязана ей выплачивать за счастливое детство.
Надя в это время как раз закрывала тяжелый квартальный отчет. У неё дергался глаз, в холодильнике засыхал кусок сыра, а в планах на выходные было только одно: проспать четырнадцать часов подряд.
Звонок раздался в субботу утром.
— Надюша, деточка, — голос Веры Павловны дрожал в трубке, как осенний лист. — Я на вокзале. Встречай мать. Я вернулась... совсем.
Надя стояла на перроне, кутаясь в старый пуховик. Когда из вагона величественно выплыла Вера Павловна в шляпе, украшенной искусственной камелией, и с тремя огромными чемоданами, у Нади внутри что-то оборвалось. Мать выглядела не как «погорелец», а как гастролирующая примадонна, чей тур внезапно прервали из-за капризов погоды.
— Мам, а где остальное? — спросила Надя, загружая чемоданы в багажник своего побитого «Соляриса». — Мебель, техника из той квартиры? Ты же говорила, что сдала на хранение.
— Ой, Надюша, — Вера Павловна приложила надушенный платок к глазам. — Ты не представляешь, какие сейчас люди… непорядочные. Склад сгорел. Или его обанкротили. В общем, всё, что нажито непосильным трудом, превратилось в прах. Осталось только то, что на мне. И в этих саквояжах.
Надя молча завела мотор. Она не была дурой. Она видела на матери новые золотые серьги и знала, что «склады» не сгорают так вовремя. Но спорить в машине не хотелось — хотелось спать.
Квартира Нади была типичным «гнездом трудоголика»: минимализм, функциональность и идеальный порядок, потому что беспорядок наводить было некому и некогда. Вера Павловна вошла в прихожую и поморщилась, словно почуяла запах дешевого табака, хотя в доме никто не курил.
— Тесновато, деточка. Но ничего, в тесноте, да не в обиде. Где я буду спать?
— На диване в комнате, мам. Я купила новый матрас, он ортопедический.
— На диване? — Вера Павловна картинно схватилась за поясницу. — С моим радикулитом? Ну хорошо, на первое время сойдет. Но завтра нам нужно будет заехать в «Мебельный рай». Я видела там софу с каретной стяжкой. Она идеально встанет вместо твоего компьютерного стола.
— Мама, за этим столом я работаю по ночам, чтобы гасить ипотеку, — твердо сказала Надя. — Стол останется на месте.
Вера Павловна промолчала, но взгляд её зацепился за пустую стену над телевизором. «Здесь будет висеть мой портрет в масле», — решила она. Конфликт интересов начался уже на следующее утро.
В семь утра Надя проснулась от грохота кастрюль. Она выбежала на кухню, ожидая увидеть пожар, но увидела мать в шелковом пеньюаре, которая с недовольным видом рассматривала содержимое холодильника.
— Надюша, у тебя в доме шаром покати! Где сливки? Где авокадо? Я привыкла начинать утро с брускетты и правильного кофе.
— У меня в доме овсянка, мам. И растворимый цикорий, потому что от кофе у меня давление.
— Цикорий — это для бедных духом, — отрезала Вера Павловна. — Держи список. И зайди в ту лавку на углу, там продают правильный сыр с плесенью. Я видела вывеску.
Надя посмотрела на список. Каперсы, кедровые орешки, вяленые томаты.
— Мам, этот список стоит как половина моего продуктового бюджета на неделю.
— А ты не экономь на матери! Я тебе всю молодость отдала, лучшие годы в очередях за колготками провела, чтобы ты в школу нарядная ходила! Теперь твоя очередь… облагораживать мой быт.
И Надя… сдалась. Сначала из жалости. Потом из чувства вины, которое Вера Павловна выращивала в дочери годами, как элитный сорт плесени.
Через неделю однушка Нади превратилась в склад антиквариата и барахла. Вера Павловна, не имея ни гроша за душой, умудрялась «добывать» вещи. Она зарегистрировалась на сайтах объявлений и убеждала людей отдавать ей даром «винтажные» вещи, обещая им «молитвы и благословение аристократки».
В комнате появилось кресло-качалка, которое пахло нафталином, и огромный фикус, занявший половину балкона. Но главное — Вера Павловна начала «наводить порядок» в жизни Нади.
— Тебе нужно сменить гардероб, — заявила она однажды вечером, когда Надя пришла с работы, едва волоча ноги. — Ты выглядишь как серая мышь. И этот твой Коля из соседнего отдела… я видела его фото в твоем телефоне. У него лицо человека, который никогда не купит женщине жемчуг. Зачем ты тратишь на него время?
— Мам, Коля — мой единственный друг. Он мне с машиной помогает!
— Дружба между мужчиной и женщиной — это миф. Тебе нужен покровитель. Человек с положением. Я вот на днях познакомилась в парке с одним вдовцом… Игорь Иванович, бывший завкафедрой!
— Мама, прекрати! — сорвалась Надя. — У меня работа, долги и теперь еще ты на моей голове! Какой вдовец? Какой жемчуг? Ты промотала две квартиры — свою и тетину! Где эти деньги?
Вера Павловна мгновенно преобразилась. Она не стала кричать. Она медленно села на стул, прижала руку к сердцу и начала бледнеть.
— Вот так… — прошептала она. — Родная дочь… попрекает куском хлеба. Я же всё вложила в акции… они прогорели из-за санкций! Я хотела как лучше! Я хотела тебе на свадьбу миллион подарить!
Вера Павловна зарыдала — красиво, как в театре, закрыв лицо тонкими пальцами. Надя, чувствуя себя последней сволочью, бросилась за корвалолом.
К концу первого месяца совместного проживания Вера Павловна окончательно освоилась. Она выяснила, где Надя прячет «заначку» на страховку машины, и начала потихоньку оттуда «заимствовать» на маникюр и «визиты к частному доктору» (которым на самом деле была гадалка Стелла).
Надя начала замечать, что её жизнь ей больше не принадлежит. Приходя домой, она не могла расслабиться. На кухне всегда сидела либо мать с очередной «интеллигентной» подругой, либо там царил хаос из очисток авокадо.
— Надюша, — сладко пела Вера Павловна, — Игорь Иванович придет к нам в субботу на ужин. Я пообещала ему твое фирменное жаркое. Купи говядину, только не эту жилистую из супермаркета, а парную, с рынка.
— Мам, в субботу я иду на дежурство. Мне нужны сверхурочные.
— Отработаешь в другой раз! — махнула рукой мать. — Ты что, хочешь, чтобы мать в старости была одинока? У нас с Игорем Ивановичем общие интересы — мы оба любим оперу.
Надя смотрела на мать и понимала: это не временные трудности. Это захват территории. Мать не собиралась искать работу (в её-то возрасте!), не собиралась оформлять пособия. Она собиралась жить «красиво» за счет Нади, причем делать это с таким видом, будто оказывает дочери величайшую честь.
Последней каплей стал день, когда Надя вернулась домой раньше времени и обнаружила, что её рабочий ноутбук залит сладким ликером, а Вера Павловна в её праздничном платье примеряет перед зеркалом те самые «итальянские сапоги».
— Ой, Надюша, — улыбнулась мать, не заметив ярости в глазах дочери. — А я тут решила, что нам нужно расширяться. Я узнала: твою квартиру можно обменять на двушку в старом фонде с твоей доплатой. Игорь Иванович поможет с оформлением. Мы будем жить как люди! Ты в одной комнате, я в другой, и гостиная для приемов...
Надя медленно выдохнула, глядя на липкую клавиатуру ноутбука, где была вся её работа за месяц.
— Мам, — тихо сказала она. — Собирай вещи.
— Что? — Вера Павловна рассмеялась. — Не шути так, у меня слабое сердце.
— Я не шучу. Завтра в десять утра ты выезжаешь.
Слова Нади «собирай вещи» повисли в воздухе тяжелой грозовой тучей. Вера Павловна замерла с флаконом дорогих духов в руке. Её лицо, тщательно ухоженное кремами, купленными на Надину кредитку, на мгновение дрогнуло, превратившись в маску растерянной старухи. Но только на мгновение.
— Ты выгоняешь мать на улицу? — голос Веры Павловны опустился до трагического шепота. — В зиму? В никуда? После того, как я дала тебе жизнь, образование, манеры?
— Манеры мне не помогают платить ипотеку, мама, — Надя прошла к столу и начала вытирать липкий ликер с клавиатуры ноутбука. — А жизнь ты мне сейчас методично портишь. У тебя были деньги. Огромные деньги. Ты их проела в ресторанах, пока я экономила на обедах.
Вера Павловна почуяла, что старая тактика «сердечного приступа» на этот раз может не сработать. Надя не бежала за корвалолом. Она смотрела в упор — сухо и зло.
— Куда я пойду? — всхлипнула мать, на этот раз почти искренне. — У меня ни копейки. Тот счет… там пусто. Аркадий оказался негодяем, он подговорил меня вложиться в «криптовалютный фонд», и всё исчезло!
Надя горько усмехнулась. Сначала были «санкции», теперь «Аркадий». Вранье матери было многослойным, как торт «Наполеон», и таким же приторным.
— К Игорю Ивановичу, мама. К твоему вдовцу-завкафедрой. Раз у вас общие интересы и опера.
Вера Павловна полночи демонстративно вздыхала на диване, ворочалась и пила воду, громко стуча стаканом. Она ждала, что Надя придет мириться, принесет чай и скажет: «Прости, мам, я погорячилась». Но из спальни доносилось лишь ровное, тяжелое дыхание смертельно уставшего человека.
Утром Надя встала первой. Она не пошла на работу — взяла отгул «по семейным обстоятельствам».
— Вставай, — скомандовала она. — Я обзвонила риелторов. В твоем родном городе, в самом обычном районе, не в центре, сдается комната. Маленькая, чистая, в квартире с тихой старушкой-божьим одуванчиком.
— Комната? С подселением? — Вера Павловна в ужасе прижала руки к щекам. — Я? После «сталинки»? После люксов в Кисловодске?
— После люксов обычно наступает реальность, — отрезала Надя. — Я оплатила первый месяц и залог. Дальше — твоя пенсия. Она у тебя минимальная, но на кашу и хлеб хватит. Плюс я буду присылать пять тысяч в месяц. Больше не могу — у меня долг за ноутбук и счета за твой «праздник жизни».
Вера Павловна поняла: дочь не шутит. Вещи собирали в гробовом молчании. В чемоданы летели шелковые пеньюары, шляпы с полями, пустые коробки из-под французского мыла. Всё это богатство выглядело нелепо на фоне обшарпанных чемоданов.
Поездка на машине до соседнего города заняла три часа. Вера Павловна всю дорогу смотрела в окно на серые подмосковные поля, поджав губы. Она строила планы мести: она не будет брать трубку, она заболеет «чахоткой» от горя, она найдет способ заставить Надю мучиться угрызениями совести.
Комната оказалась именно такой, как описывала Надя: восемь квадратных метров, панцирная кровать, стол и окно с видом на кирпичную стену гаражей. Хозяйка, Клавдия Степановна, в байтовом халате и с кошкой на плече, встретила их запахом жареного лука.
— Проходите, милочки. У меня тишина, телевизор после девяти не включаем, — проскрипела старушка.
Вера Павловна зашла в комнату, поставила чемодан и села на кровать. Пружины жалобно звякнули.
— Это конец, — прошептала она. — Надя, ты убиваешь свою мать.
Надя положила на стол ключи и конверт с небольшой суммой на первое время.
— Нет, мам. Я даю тебе шанс повзрослеть в шестьдесят лет. Квартиру ты профукала сама. Я не обязана оплачивать твои иллюзии своей жизнью. Я буду звонить по воскресеньям.
Надя вышла, не оборачиваясь. Она села в машину, вцепилась в руль и разрыдалась. Ей было больно, ей было жалко мать, но в то же время она впервые за полтора года почувствовала, что может дышать. В её квартире снова будет тишина, на столе не будет ликера, а в холодильнике будет только то, что она сама захочет съесть.
Прошло три месяца.
Вера Павловна первые две недели лежала лицом к стене, ожидая, что Надя приползет на коленях. Не приползла. Прислала перевод и короткое смс: «Как здоровье?».
Голод — не тетка, а Клавдия Степановна не была склонна к сантиментам.
— Хватит сырость разводить, — сказала как-то хозяйка. — У нас в совете ветеранов хор организуют. Пойдем, там баритон один есть, бывший полковник. Одинокий, статный. А ты женщина видная, хоть и гонору много.
Вера Павловна встрепенулась. «Статный полковник» — это звучало лучше, чем «кирпичная стенка». Она достала из чемодана уцелевшее платье, подкрасила губы и… пошла.
Через месяц Надя получила фото в мессенджер. На снимке Вера Павловна в своей неизменной шляпе стояла в окружении каких-то людей в ДК. Перед ней стояла тарелка с пирожками, а рядом — крепкий мужчина в отглаженном пиджаке.
Подпись гласила: «Надюша, Игорь (другой Игорь, не тот вдовец!) говорит, что у меня истинно аристократическое сопрано. Мы завтра идем в кино. Пришли мне еще три тысячи, мне нужно обновить тушь, а то старая осыпается на концертах. Целую, мама».
Надя улыбнулась. Она не отправила три тысячи. Она отправила полторы и написала: «Рада за тебя. Тушь купи в аптеке, там дешевле».
Вера Павловна сидела в своей маленькой комнатке и смотрела на сообщение. Она не злилась. Впервые в жизни она почувствовала что-то похожее на азарт. Жить за чужой счет не получилось, но жизнь, оказывается, продолжалась и без миллионов.
Она достала из шкафа те самые итальянские сапоги на три размера меньше. Посмотрела на них, вздохнула и… выставила на сайт объявлений.
«Продам изящные сапоги для истинной леди. Почти новые. Цена договорная».
На вырученные деньги она купила не икру и не авокадо, а удобные теплые ботинки и огромный торт. Вечером они с Клавдией Степановной пили чай.
— А знаешь, Клава, — сказала Вера Павловна, откусывая кусок «Наполеона». — Дочь у меня — золото. Характер, конечно, папин, тяжелый. Но зато кремень. Не пропадет.
А Надя в это время дома, в своей тихой однушке, наконец-то дочитала книгу, которую начинала еще год назад. На душе было спокойно. Она знала: мама — это стихийное бедствие, но теперь у этого бедствия были свои границы, закрепленные договором аренды в другом городе.
Жизнь была не идеальной, не «миллионерской», без яхт и шампанского по утрам. Она была просто нормальной. И в этой нормальности было гораздо больше вкуса, чем в самом дорогом штруделе из кафе «Элегия».
