— Ну что, мама, с юбилеем тебя! — Пашка, брат моего мужа, чмокнул свекровь в щеку и сунул ей в руки маленькую бархатную коробочку. — Это так, цветочки. Главный подарок от нашей семьи будет позже.
Я сразу насторожилась. Слишком уж громко он это сказал, обведя взглядом стол. Сидевшие рядом тетушки заулыбались, закивали. Свекровь, Нина Павловна, довольно прищурилась, отложила коробочку даже не раскрыв.
— Ой, Пашенька, да что вы, главное, что вы все здесь, — пропела она, но глазки-то заблестели.
Мы с Димой, моим мужем, сидели напротив. Дима делал вид, что очень занят салфеткой. Я толкнула его локтем:
— А про какой главный подарок он говорит? Мы с тобой что-то не договаривали.
— Ань, да мало ли, — буркнул Дима, не поднимая глаз. — Пашка вечно что-то придумает. Не обращай внимания.
Но я уже научилась обращать внимание на такие вещи. Особенно когда речь заходит о деньгах и о семье моего мужа.
Ресторан выбрали недорогой, но шумный. Столы сдвинули буквой П, гостей набралось человек двадцать — в основном какие-то дальние родственницы свекрови, которые громко обсуждали огород и давление. Пахло пережаренным маслом и дешевыми духами. Дети — наш семилетний Егорка и пятилетняя Алиска — уже устали, капризничали, и я то и дело ловила на себе недовольные взгляды свекрови: мол, не уследила, расшумелись.
Нина Павловна сидела во главе стола в ярко-синем платье, которое, как я знала, она купила специально к юбилею и потом собиралась вернуть в магазин (она всегда так делала). Рядом пристроилась ее сестра, тетя Зина, которая весь вечер подливала ей вина и кивала каждому слову.
— А помнишь, Нина, как ты Димку одна поднимала? — затянула тетя Зина. — Ведь без мужа, без ничего. А теперь вон какой сын вырос, красавец, с семьей, с машиной. Уважают тебя дети-то, уважают.
— А то, — поддержал кто-то из родственниц. — Не каждая невестка так свекровь почитает. Анечка вон какая у тебя заботливая.
Я улыбнулась через силу. Заботливая. Это они про то, что я каждый месяц помогаю свекрови с продуктами и оплачиваю часть коммуналки, потому что Дима просит: «Мама же старая, пенсия маленькая, а Пашка не работает». Пашка — золотой фонд семьи. Ему под сорок, он безработный, живет с матерью и иногда впадает в запой. Сейчас он сидел рядом с Ниной Павловной, наглаженный, при галстуке, и выглядел почти респектабельно.
За вторым горячим свекровь подняла тост. Говорила долго, о том, как ей тяжело жилось, как она выбивалась в люди, как растила сыновей. Закончила так:
— Я за них всю жизнь положила. И теперь надеюсь, что они меня не оставят. Что и внуки меня будут помнить. А дети — они обязаны родителям, пока живы.
Пашка тут же подхватил:
— Мама, ну что ты такое говоришь! Мы тебя никогда не бросим. Вон Димка с Аней устроились, деньги гребут, квартиру вон какую купили. Они и помогут, если что. Правда, Ань?
Я посмотрела на Диму. Он сидел красный, как рак, и теребил вилку.
— Паш, ну хватит, — пробормотал он. — Неудобно как-то...
— А что неудобно? — вступила тетя Зина. — Дело житейское. Мать не чужая. Вы, главное, не забывайте, чьим трудом вы всего добились.
Я сжала зубы. Моим трудом я добилась. Я продала свою двушку, которую получила от бабушки, и мы добавили эти деньги на трешку. Дима тогда вложил только ремонт — и то я помню, как мы спорили, что ремонт выйдет дороже. А машина у нас в кредит, и кредит оформлен на меня, потому что у Димы когда-то была просрочка. Но об этом здесь говорить не принято.
Я перевела разговор на другое, спросила, не пора ли подавать торт. Гости засуетились, зааплодировали. Свекровь внесли торт со свечами. Задувая их, она как-то очень выразительно посмотрела на меня.
Вечер тянулся бесконечно. Дети совсем расклеились, я уложила их в машине, включила мультики на планшете и вернулась помогать собирать остатки еды. Тетушки расходились, обнимали свекровь, обещали звонить. Пашка куда-то исчез. Дима тоже вышел на улицу — то ли покурить, то ли проветриться.
Я складывала в пакеты недоеденные салаты, когда ко мне подошла Нина Павловна.
— Анечка, спасибо тебе, что помогла, — сказала она вкрадчиво. — Ты иди, не убирай, это я сама. Ты иди, деток глянь.
Я удивилась такой заботе. Обычно она требовала, чтобы я помыла всю посуду. Но тут же поняла, что она хочет мне что-то вручить.
— Я тут кое-что приготовила, — она сунула мне в руку какой-то свернутый листок. — Ты только это... не при детях. Димке скажи, что все нормально. Спокойной ночи.
Я машинально взяла. Листок был плотный, похож на чек. Но я не стала разворачивать при ней — сунула в карман куртки.
По дороге домой Дима молчал. Я тоже молчала. Только когда уложили детей, я вспомнила про листок. Достала, развернула.
Это был счет из ресторана. На сумму 87 300 рублей. С печатью, подписью, все дела. И приписка от руки на полях: «За юбилей, с меня причитается?» И смайлик.
У меня внутри все похолодело.
— Дима, — позвала я, стараясь говорить спокойно. — Объясни, что это.
Он подошел, взглянул, и его лицо вытянулось.
— Ань, я не знаю... Может, мама ошиблась? Положила случайно?
— Случайно? Она сказала: «Димке скажи, что все нормально». То есть она знала, что дает мне чек. Зачем?
Дима помялся.
— Ну, может, она хотела, чтобы мы... ну, типа, если можем, помогли. Но это не обязательно, ты не думай. Она просто намекнула.
Я смотрела на него и видела, как он отводит глаза. Он знал. Знал, что мать что-то задумала.
— Дима, сколько стоит этот банкет? — спросила я.
— Да я почем знаю, — пожал плечами он. — Ты видела, сколько там народа было. Недорого вроде.
— Восемьдесят семь тысяч триста рублей. Недорого?
Он присвистнул.
— Ого. Ну... Мама же копила, наверное. Пенсию получила, откладывала.
— Дима, твоя мать получает пенсию пятнадцать тысяч. Пашка с нее тянет все, что можно. Откуда у нее такие деньги? Она в долг взяла? И теперь хочет, чтобы мы отдали?
Дима молчал. Потом буркнул:
— Аня, давай завтра разберемся. Я позвоню ей, спрошу.
Но я уже поняла: завтра будет поздно. Завтра начнется то, что я ненавижу больше всего. Торг. Уговоры. Чувство вины, которое мне пытаются навязать.
Я положила чек на тумбочку и пошла в душ. Стоя под горячей водой, я прокручивала в голове сегодняшний вечер. Пашкины слова про главный подарок. Взгляд свекрови на меня, когда она задувала свечи. Этот чек в моем кармане.
Мне стало страшно. Не из-за денег. Из-за того, что сейчас начнется. И из-за того, что мой муж, отец моих детей, уже выбрал сторону. А я пока еще не знала, как мне быть.
Утром я проснулась от того, что Алиска тыкала меня пальцем в щеку.
— Мама, вставай, я кушать хочу.
За окном было серо, моросил дождь. Я глянула на часы — половина девятого. Дима уже не спал, на его половине кровати подушка была холодной. Из кухни доносились голоса мультика и звон посуды.
Я накинула халат и вышла. Дима сидел с Егором за столом, они ели кашу. Дима поднял на меня глаза и тут же отвел.
— Доброе утро, — сказал он буднично.
— Доброе, — ответила я и взяла Алису на руки. — Папа уже накормил вас?
— Ага, — кивнул Егор, не отрываясь от тарелки.
Я налила себе кофе и села напротив мужа. Вчерашний вечер висел между нами тяжелым облаком. Дима молчал, уставившись в телефон. Я тоже молчала, но внутри все кипело.
— Дим, ты звонил матери? — спросила я, стараясь говорить ровно.
— А? Нет еще. Рано.
— Рано? Она обычно в семь уже на ногах. Позвони.
Он вздохнул, поставил телефон на стол и посмотрел на меня.
— Ань, может, не сейчас? При детях?
— А что такого? Дети все равно не поймут. Или ты боишься, что они услышат, как твоя мать просит у нас деньги?
Дима поморщился.
— Ну зачем ты так? Мама просто…
— Что просто? Вчера она вложила мне в руку чек на восемьдесят семь тысяч. Это просто так? Она хочет, чтобы мы оплатили ее юбилей. Ты это понимаешь?
— Да понимаю я, — огрызнулся он. — Но не при детях же выяснять.
Я встала, отнесла Алису в комнату, включила ей мультик. Егор уже доедал и тоже убежал к сестре. Я вернулась на кухню и села напротив мужа.
— Звони.
Дима нехотя взял телефон, нашел мать в контактах. Я видела, как он мнется, как тяжело ему дается этот звонок. Наконец нажал вызов.
— Мам, привет. Да, проснулись. Как ты? Отдохнула? — он слушал, кивал. — Ага, понял. Слушай, мам, а зачем ты Ане вчера чек сунула?
Пауза. Я слышала, как на том конце что-то быстро заговорили. Голос свекрови был энергичным и даже веселым. Дима покраснел.
— Мам, ну ты чего? Мы же не договаривались... Да, но это же сумма большая... Нет, я не говорю, что не поможем, но... Ладно, давай я потом перезвоню.
Он сбросил звонок и уставился в стол.
— Ну? — спросила я.
— Она говорит, что это наш подарок. Что я сам ей сказал, что мы оплатим банкет. И что Пашка тоже так понял.
У меня челюсть отвисла.
— Ты ей сказал? Ты с ума сошел? Когда ты ей такое сказал?
— Я не говорил! — взорвался Дима. — Ничего я не говорил. Она вчера вечером, перед тем как разойтись, спросила, мол, как нам банкет, понравилось ли. Я сказал, что да, все супер. А она: «Ну вот, я так старалась, столько денег потратила, вы же понимаете, мне одной не потянуть». Ну я и ляпнул, что, мол, не переживай, мам, мы поможем. Я имел в виду, ну, скинемся, как обычно. А она, видимо, решила, что мы все берем на себя.
Я молчала. Секунд десять просто смотрела на него.
— Ты идиот? — спросила я наконец тихо.
— Ань, ну не начинай.
— Нет, ты серьезно идиот? Ты обещаешь матери оплатить банкет за восемьдесят тысяч, не посоветовавшись со мной? Ты вообще понимаешь, сколько мы в месяц тратим? У нас кредит за машину, коммуналка, садик, кружки детям, продукты. У нас нет лишних восьмидесяти тысяч!
— Я не обещал! Я сказал «поможем»! Это она уже додумала!
— А чек? Зачем она вручила чек именно мне? Потому что знает, что деньги у меня. Ты ей рассказал, что у меня была премия?
Дима отвел глаза. И тут до меня дошло.
— Ты рассказал. Ты сказал матери, что у меня была премия в сорок тысяч. И она решила, что мы можем выложить почти сто.
— Ань, ну она же спросила, как у нас дела. Я похвастался, что ты молодец, премию получила. Не думал же я, что она так...
Я встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь, по стеклу стекали капли. На душе было тошно.
— Значит так, — сказала я, поворачиваясь. — Никаких восьмидесяти тысяч мы платить не будем. Я позвоню ей сама и объясню, что это невозможно.
— Аня, не надо! — Дима вскочил. — Ты ее просто обидишь. Она же мать, она для нас столько сделала. Давай подумаем, может, реально скинемся? Не всю сумму, а хотя бы половину?
— Половину? Ты слышишь себя? У нас на карте сейчас сорок две тысячи до зарплаты. Половина от восьмидесяти — это сорок. То есть мы остаемся с двумя тысячами на две недели. А если машина сломается? А если дети заболеют?
— Ну можно занять у кого-то...
— У кого? У твоего брата? Он сам у матери проедает. У моих родителей? Они пенсионеры, им самим едва хватает. Нет, Дима. Я не дам.
В этот момент в кармане моего халата завибрировал телефон. Я достала — сообщение в Ватсапе от свекрови. Голосовое.
Я нажала прослушать, включив громкую связь. Голос Нины Павловны звучал бодро и по-деловому:
«Анечка, доброе утро! Димон сказал, что вы уже в курсе. Я очень рада, что вы решили сделать мне такой подарок. Я, если честно, и не рассчитывала, но раз вы сами предложили... В общем, я заеду сегодня к вам часикам к пяти, заберу денежку. Хочу рассчитаться с рестораном, а то они просили на этой неделе. Целую, до вечера!»
Я уставилась на телефон, потом на Диму. Он стоял бледный.
— Она едет к нам за деньгами. Сегодня в пять, — сказала я ледяным голосом.
Дима молчал.
— Ты понял? Она уже все решила. Она не спрашивает, можно ли. Она ставит перед фактом. И ты, вместо того чтобы сказать ей правду, сидишь и молчишь.
— А что я скажу? — взмолился он. — Она же обидится. Ты не знаешь мою мать, она потом год будет вспоминать.
— А меня не жалко? Меня не будет год вспоминать, как я последние деньги отдала на ее банкет, на котором половина гостей мне даже не родственники?
Дима подошел, попытался обнять меня за плечи. Я отстранилась.
— Аня, давай вместе подумаем. Может, правда, занять? Я подработаю, возьму смены дополнительные. Мы отдадим.
— Ты и так работаешь по десять часов. Когда ты будешь брать дополнительные? Спать перестанешь?
— Ну а что делать? Это же мама. Не можем же мы ее кинуть.
Я смотрела на него и вдруг поняла: он не на моей стороне. Он никогда не был на моей стороне, когда дело касалось его матери. Я для него — человек, который должен решать проблемы, но если мать говорит «надо», он всегда выберет мать.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Пусть приезжает. Я сама с ней поговорю.
Дима испуганно посмотрел на меня.
— Аня, только без скандала, умоляю. Она пожилой человек, у нее сердце.
— У нее сердце, а у меня что? Камень? Я тоже живой человек, Дима. И меня уже тошнит от того, что я постоянно должна. Должна твоей матери за то, что она вырастила тебя. Должна Пашке, потому что он неудачник. Должна всем вокруг. А кто мне должен?
Я вышла из кухни, хлопнув дверью. В комнате дети смотрели мультики, Алиса что-то жевала. Я присела на корточки, обняла их, уткнулась лицом в мягкие волосы дочки. Захотелось плакать, но я сдержалась. Надо было думать, что делать.
Остаток дня прошел как в тумане. Я механически занималась домашними делами, покормила детей обедом, собрала игрушки. Дима ушел в гараж — якобы машину посмотреть, но я знала: он просто сбежал от разговора.
Без четверти пять раздался звонок в дверь. Я открыла. На пороге стояла Нина Павловна — при параде, в том самом синем платье, с укладкой и ярко накрашенными губами. В руках она держала пакет с какими-то гостинцами.
— Анечка, здравствуй! — пропела она, проходя в коридор. — А где мои любимые внучата? Ой, какие вы тут чистенькие! Я вам гостинцев принесла.
Из комнаты выбежали дети, обрадовались бабушке. Она обняла их, вручила пакет с конфетами и печеньем. Я молча стояла в стороне.
— Димон дома? — спросила она, оглядываясь.
— Нет, уехал по делам, — ответила я ровно.
— Ну и ладно, нам и с тобой хорошо, — она прошла на кухню, села за стол, положила сумочку рядом. — Ты присаживайся, Анечка. Разговор есть.
Я села напротив. Свекровь смотрела на меня с той особенной улыбкой, которую я хорошо знала: вроде добрая, но глазки колючие.
— Ну что, детка, я насчет денежек. Димон сказал, вы все решили. Я понимаю, сумма не маленькая, но вы же у нас молодцы, зарабатываете. А мне, старухе, трудно одной тянуть. Пашка вон опять без работы, так что надежда только на вас.
Я сжала руки под столом.
— Нина Павловна, мы не можем оплатить весь банкет.
Улыбка свекрови дрогнула, но не исчезла.
— Как это не можете? Димон же сказал...
— Димон сказал, что мы поможем. Но помочь — это не значит взять на себя все расходы. У нас сейчас нет таких денег.
Свекровь откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.
— Анечка, ты меня извини, но я не понимаю. Вы квартиру купили, машину купили, детей вон в садик платный водите. А матери помочь — денег нет? Я, между прочим, всю жизнь на Димку работала, его поднимала, чтобы он человеком вырос. А теперь выходит, я ему не нужна?
— При чем тут нужна или не нужна? Мы помогаем вам регулярно. Продукты, коммуналка — это все мы оплачиваем. Но восемьдесят тысяч — это неподъемная сумма.
— А премия твоя? Мне Димон говорил, ты сорок тысяч получила. Вот и добавьте.
У меня перехватило дыхание.
— Моя премия — это мои деньги. И они уже распланированы. У детей зубы надо лечить, у Алисы был отит, мы лекарства покупали. Вы хотите, чтобы я детям в рот не положила, а вам банкет оплатила?
Свекровь поджала губы.
— Ты не передергивай. Никто не говорит про детей. Дети — это святое. Но и мать забывать нельзя. Я, между прочим, для вас старалась, хотела, чтобы все красиво было. Не в какой-то забегаловке, а в приличном ресторане. Думала, вы оцените.
— Мы оценили. Было очень красиво. Но платить за это мы не обязаны. Вы сами организовывали, сами заказывали. Мы не договаривались, что это наш подарок.
— А как же Димон? Он же обещал!
— Он обещал помочь. Я ему уже сказала: мы можем дать десять тысяч. Это максимум.
Свекровь вскочила.
— Десять тысяч? Ты смеешься? Я там должна почти девяносто! Ты хочешь, чтобы меня по судам затаскали? Чтобы я, пожилая женщина, в долговой яме оказалась?
— Мы не виноваты, что вы потратили столько, не посоветовавшись с нами.
— А с кем мне советоваться? С Пашкой? Он сам без гроша. Ты — моя невестка, ты вошла в нашу семью, значит, должна делить и радости, и проблемы. Или ты думаешь, что можно только хорошее брать?
Я тоже встала.
— Я от вашей семьи ничего хорошего не брала. Я квартиру на свои деньги купила. Я машину на себя оформила. Я детей сама поднимаю, с вашей помощью только моральной поддержкой в виде претензий. Хватит.
Свекровь побледнела. Губы ее задрожали.
— Значит, вот ты какая. А Димон знает, что ты его мать так встречаешь? Я ему расскажу. Пусть знает, какую жену выбрал.
— Рассказывайте. Может, хоть он поймет, что так нельзя.
Она схватила сумочку и вылетела из кухни. В коридоре столкнулась с Димой, который как раз заходил. Видимо, подслушивал под дверью.
— Мама, ты куда? — спросил он растерянно.
— Сынок, я к тебе пришла с добром, а твоя жена меня выгоняет. Позорит, унижает. Я тебе этого не прощу! — выкрикнула свекровь и выбежала за дверь.
Дима посмотрел на меня. В его глазах была смесь вины и злости.
— Аня, ну зачем ты так? Я же просил!
— А я сделала так, как считаю правильным. И если ты сейчас побежишь за ней извиняться, можешь не возвращаться.
Я повернулась и ушла в комнату к детям. Руки тряслись. На глазах выступили слезы, но я сдержалась. Я знала, что это только начало.
После того как хлопнула дверь, в коридоре повисла тишина. Дима стоял, не двигаясь, и смотрел на меня так, будто видел впервые. Я молча прошла мимо него в комнату к детям. Алиса уже задремала, свернувшись калачиком на диване, Егор сидел рядом и листал книжку с картинками.
— Мам, а почему бабушка так быстро ушла? — спросил он, поднимая на меня глаза.
— Устала, наверное, — ответила я как можно спокойнее. — Ты тоже ложись, уже поздно.
Егор послушно полез под одеяло к сестре. Я укрыла их обоих, поцеловала в теплые макушки и выключила свет. В коридоре все еще стоял Дима.
— Аня, нам надо поговорить, — тихо сказал он.
— Не надо. Я спать.
Я прошла в спальню, закрыла дверь и легла лицом к стене. Слышала, как он еще долго ходил по квартире, потом включил телевизор на кухне, потом выключил. Под утро я провалилась в тяжелый сон без сновидений.
Проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыла глаза — Дима стоял надо мной уже одетый, с сумкой в руке.
— Я на работу, — сказал он, не глядя на меня. — Вернусь поздно. Не жди.
Я кивнула, даже не спрашивая, почему он не завтракает и куда пошел так рано. Все было понятно без слов.
День тянулся бесконечно. Дети вели себя на удивление тихо, будто чувствовали мое состояние. Я занималась домашними делами на автомате, а в голове крутился один и тот же вопрос: что дальше? То, что свекровь не успокоится, я знала точно. Такие, как она, не успокаиваются никогда.
Около трех часов дня раздался звонок. Я посмотрела на экран — подруга Лена. Мы дружили еще с института, и она была единственным человеком, которому я могла рассказать все.
— Анька, привет! Как ты? — ее голос звучал бодро и жизнерадостно. — Давно не слышались. Может, встретимся?
— Лен, я не знаю. Дети...
— А что дети? Бери их и приезжай ко мне. У меня пирог, чай, посидим, поболтаем. Я соскучилась.
Я подумала и согласилась. Действительно, сидеть дома и киснуть было не вариант. Собрала детей, вызвала такси и через полчаса уже стояла в прихожей Ленкиной квартиры.
— Ой, какие вы большие! — заворковала Лена над детьми. — Егорка, Алиска, идите мультики смотреть, у меня там целый канал детский.
Дети с радостью убежали в комнату, а мы с Леной устроились на кухне с чаем и пирогом.
— Ну, рассказывай, — сказала Лена, пристально глядя на меня. — Что у тебя с лицом? Случилось что?
Я вздохнула и выложила все. Про юбилей, про чек, про приезд свекрови, про Диму, который сбежал на работу и даже не попрощался нормально.
Лена слушала молча, только брови ползли вверх.
— То есть она реально приехала и потребовала деньги? — переспросила она, когда я закончила. — Восемьдесят семь тысяч?
— Ага. И очень удивилась, что я отказала.
— Ань, ты с ума сошла? Зачем ты вообще с ней разговаривала? Надо было сразу послать.
— Легко сказать. Это же мать мужа. У нас дети, семья. Я не могу просто послать.
— Можешь, — отрезала Лена. — И должна. Потому что иначе они сядут тебе на шею и свесят ножки. Ты посмотри, что происходит: они уже считают твои деньги своими. А Дима твой, кстати, где был, когда мать наезжала?
— В гараже. Специально уехал, чтобы не участвовать.
— Козел, — вынесла вердикт Лена. — Извини, конечно, но козел. Мужик должен решать вопросы, а не прятаться по гаражам.
Я молчала, потому что спорить было не с чем.
— Ань, ты мне вот что скажи, — Лена пододвинулась ближе. — А квартира ваша, она как оформлена? На кого?
— На нас обоих. В равных долях.
— А деньги на нее откуда взяли? Ты же свою двушку продавала.
Я кивнула.
— Продала. Два миллиона шестьсот. Дима тогда добавил около миллиона на ремонт. Но официально это все общее, потому что в браке покупали.
Лена присвистнула.
— То есть ты вложила почти три ляма, а он миллион, и у вас пополам? И тебя это устраивает?
— Ну, мы же семья, — пожала я плечами. — Я тогда не думала о дележке. Думала, навсегда.
— Дура ты, Анька, — вздохнула Лена. — Прости, но дура. В семье-то оно так, но когда семья начинает тебя иметь в финансовом плане, надо голову включать. Ты хоть документы сохранила с продажи своей квартиры?
Я задумалась. Договор купли-продажи, кажется, где-то лежал. Но где именно — хоть убей, не помнила. После переезда столько всего было, все бумаги свалили в одну коробку.
— Надо найти, — твердо сказала Лена. — И вообще, Ань, тебе бы к юристу сходить. Просто проконсультироваться, что к чему. Чтоб знать свои права.
— К какому юристу? У меня времени нет.
— Найдешь время. Или хочешь остаться у разбитого корыта, когда они тебя окончательно раскрутят?
Я молчала, переваривая сказанное. Лена, конечно, иногда бывает резкой, но по делу. Она всегда так — рубит правду-матку, не стесняясь в выражениях.
— Ладно, — сказала я наконец. — Подумаю.
— Ты не думай, ты делай. А пока давай чай пить, а то стынет.
Мы еще долго сидели, болтали о всякой ерунде, смеялись над детьми. К вечеру я немного отпустила, напряжение ушло. Лена вызвала такси, загрузила нам с собой пирог и чмокнула меня в щеку на прощание.
— Звони, если что. И помни: ты не одна.
Дома было тихо и пусто. Дима еще не вернулся. Я уложила детей, сама приняла душ и села с ноутбуком на кухне. Лена про юриста, конечно, загнула. Но про документы подумала правильно.
Я полезла в шкаф, где у нас хранились все бумаги. Коробка была забита до отказа — договоры, квитанции, старые чеки, инструкции к технике. Я выгребла все на пол и начала перебирать.
Договор купли-продажи нашей квартиры нашелся быстро. А вот документы по моей старой квартире пришлось поискать. Наконец, в самом низу, под кипой каких-то квитанций за свет, я нашла пожелтевшую папку. Договор продажи моей двушки, расписка от покупателя о передаче денег, выписка из банка о зачислении суммы на мой счет. Все было на месте.
Я сфоткала документы на телефон и убрала обратно. Сама не знала, зачем это делаю. Просто на всякий случай.
Дима пришел около одиннадцати. Я слышала, как он возится в прихожей, как гремит чем-то на кухне. Потом дверь спальни приоткрылась.
— Спишь?
— Нет.
Он зашел, сел на край кровати. В темноте я не видела его лица, только слышала тяжелое дыхание.
— Аня, я с мамой разговаривал.
Я молчала.
— Она плакала весь вечер. Говорит, что ты ее оскорбила, выставила вон. Что она теперь и не знает, как ей быть.
— И как ей быть? — спросила я холодно.
— Не знаю. Она просила передать, что не будет требовать всю сумму. Только половину. Сорок три тысячи. И это последний раз.
Я села в кровати и включила ночник. Дима зажмурился от яркого света.
— Дима, ты слышишь себя? — спросила я тихо. — Твоя мать вчера требовала восемьдесят семь. Сегодня, после того как я отказала, она готова на сорок три. А завтра, если мы отдадим сорок три, она попросит еще двадцать на ремонт или на лечение. И так будет всегда.
— Ну почему сразу всегда? Она же сказала — последний раз.
— А ты веришь? Серьезно?
Дима молчал.
— Я не дам ни копейки, — сказала я твердо. — И тебе не советую. У нас дети, у нас кредит, у нас коммуналка. Если мы начнем раздавать такие суммы, мы просто не выживем.
— Аня, но как же мама? Она же не чужая.
— А я чужая? Я для тебя кто? Кошелек с ушами?
Дима вздохнул, лег на спину и уставился в потолок.
— Я не знаю, что делать. Вы обе для меня родные. А вы грызетесь.
— Мы не грыземся. Я защищаю нашу семью. А твоя мать пытается нас использовать. Ты разницу видишь?
— Она не пытается использовать, она просто... она привыкла, что я помогаю.
— Помогать — это раз в месяц привезти продукты или перевести пару тысяч на лекарства. А не оплачивать банкеты за почти сто тысяч. Это разные вещи.
Дима молчал долго. Я уже думала, что он уснул. Но потом он повернулся ко мне и спросил:
— А если я сам возьму деньги? В долг у кого-нибудь. И отдам матери. Без тебя.
Я посмотрела на него. В темноте его глаза блестели.
— Дима, ты серьезно? Ты хочешь влезть в долги, чтобы отдать матери деньги, которые мы не обязаны платить? И как ты собираешься отдавать долг? Из семейного бюджета?
— Я буду больше работать.
— Ты и так работаешь. Когда ты будешь с детьми сидеть? Когда будешь жить?
— Аня, я не могу ее бросить.
— А меня можешь? Детей можешь?
Он не ответил. Просто отвернулся к стене и затих. Я лежала рядом и смотрела в потолок. В груди было холодно и пусто. Я вдруг поняла, что мы уже не вместе. Что-то сломалось, и починить это будет очень трудно.
Утром Дима ушел, не попрощавшись. Я не стала его останавливать. Весь день провела с детьми, пытаясь не думать о плохом. Но мысли лезли в голову сами.
Ближе к вечеру раздался звонок. Я посмотрела на экран — свекровь. Хотела сбросить, но потом нажала ответить. Лучше знать, что она задумала.
— Анечка, — голос Нины Павловны звучал устало и печально. — Ты извини, что я вчера так налетела. Я погорячилась. Димон мне все объяснил.
Я молчала, ожидая подвоха.
— Я понимаю, у вас свои трудности. Дети, кредиты. Я не хочу быть для вас обузой. Просто... просто я не знала, куда мне деться. Пашка опять запил, денег нет, а за ресторан надо платить. Мне так стыдно, Анечка. Я думала, вы поможете, а выходит, что я на вас давлю.
Голос у нее дрожал. Казалось, она вот-вот заплачет.
— Нина Павловна, — сказала я осторожно. — Мы действительно не можем оплатить весь банкет. Но я же предлагала помочь. Десять тысяч. Вы отказались.
— Знаю, знаю. Я дура старая. Анечка, а может, вы дадите хотя бы пятнадцать? Или двадцать? Я поговорю с рестораном, попрошу рассрочку. Они знакомые, должны войти в положение.
Я задумалась. Двадцать тысяч — это было меньше, чем сорок три. Но все равно много.
— Я подумаю, — сказала я. — Димой поговорю.
— Ой, спасибо, Анечка! Ты такая добрая, я всегда знала. Я не буду навязываться, вы решайте. Если что — я пойму. Димону привет передавай.
Она отключилась. Я сидела и смотрела на телефон. Лена была права — манипулятор чистой воды. То она требует, то плачет, то предлагает торг. Но в одном она была права: ресторану надо платить. И если она не заплатит, проблемы будут у всех.
Вечером я рассказала Диме. Он обрадовался.
— Видишь, она пошла на уступки! А ты говорила. Давай дадим двадцать, и дело с концом.
— Дима, двадцать тысяч — это половина нашей зарплаты. Мы отдаем их просто так, потому что твоя мать не рассчитала бюджет.
— Аня, ну что ты начинаешь? Мы же семья. Поможем — и забудем.
Я смотрела на него и понимала: он никогда не поймет. Для него мать — это святое. А для меня — мои дети, моя семья, мои деньги, которые я зарабатываю потом и кровью.
— Хорошо, — сказала я. — Дадим двадцать. Но это в последний раз. Если еще раз случится что-то подобное, я платить не буду. И ты меня не уговоришь.
Дима обнял меня, чмокнул в щеку.
— Спасибо, Анечка. Ты у меня золотая.
Я не ответила. Внутри было гадливо. Я чувствовала себя использованной. Но выбора не было — если я не соглашусь, Дима обидится, свекровь будет звонить и ныть, и так до бесконечности. Проще было откупиться.
На следующий день я перевела на карту свекрови двадцать тысяч. Она прислала кучу благодарственных сообщений, с эмодзи, сердечками и обещаниями вечной любви. Дима светился от счастья. Дома наступило перемирие.
Но я знала: это ненадолго. Слишком хорошо я знала свою свекровь. Она получила двадцать — завтра захочет еще. Вопрос был только в том, когда именно и под каким предлогом.
Я ошиблась. Предлог нашелся быстрее, чем я думала. Через три дня после перевода раздался звонок. На этот раз не свекровь, а Пашка.
— Аня, привет, — его голос был каким-то сдавленным. — Слушай, беда у нас. Мама в больнице. Инсульт.
Я замерла с телефоном в руке. За окном моросил дождь, дети возились в комнате с конструктором, а в трубке было слышно тяжелое дыхание Пашки.
— Когда? — спросила я.
— Вчера вечером. Ей плохо стало, я скорую вызвал. Сказали — микроинсульт. Сейчас в неврологии лежит, в сознании, но говорит плохо и рука не работает. Я не знаю, что делать. Диме звонил, он не берет.
— Дима на работе. Я позвоню ему, скажу. Ты где?
— В больнице. В приемном покое сижу. Пускают только по пропускам, я не могу к ней пройти. Сказали, завтра прийти, может, пустят. Аня, я не знаю, что делать. Денег нет на лекарства, а тут платное отделение, говорят, надо.
Я вздохнула. Чувство было такое, будто меня окунули в ледяную воду. Только что мы вроде разрулили ситуацию с деньгами, перевели двадцать тысяч, и вот снова.
— Паш, ты не уходи никуда. Я сейчас позвоню Диме, мы что-нибудь придумаем.
Я сбросила звонок и набрала мужа. Он ответил после пятого гудка, голос уставший.
— Дим, мама в больнице. Пашка звонил. Инсульт.
В трубке повисла тишина. Потом я услышала, как он выругался сквозь зубы.
— Где она? Какая больница?
— Я не знаю точно. Пашка в приемном покое сидит. Говорит, платное отделение, нужны деньги на лекарства. Ты можешь сейчас поехать?
— Ань, я на работе. У меня смена до восьми. Ты не можешь съездить?
Я посмотрела на детей, которые мирно играли в комнате. Егорка строил башню, Алиса подавала ему детали.
— Дим, у меня дети. Куда я с ними в больницу?
— Ну оставь у кого-нибудь. У Ленки, например. Или возьми с собой, они в машине посидят.
— Ты серьезно? Детей в машине оставить, пока я буду с твоей матерью разбираться?
— Аня, ну что мне делать? Я не могу уйти, у меня начальник зверь. Если я сорвусь, меня уволят. А Пашка сам не справится, ты же знаешь.
Я знала. Пашка не справлялся никогда. И сейчас, когда мать, которая его кормила и поила, лежала в больнице, он был абсолютно беспомощен.
— Ладно, — сказала я. — Я позвоню Лене. Если она согласится посидеть с детьми, я съезжу.
— Спасибо, Анечка. Ты золотая. Я вечером приеду, все узнаю.
Я набрала Лену. Она, как всегда, ответила сразу.
— Лен, выручай. Свекровь в больнице, инсульт. Дима на работе, мне надо съездить, узнать, что там. Детей не с кем оставить.
— Ань, конечно, вези. Я дома, никуда не собиралась. Что случилось-то?
— Потом расскажу. Я сейчас приеду.
Я быстро собрала детей, посадила в машину и через полчаса уже выгружала их в Ленкиной прихожей.
— Мам, ты куда? — спросил Егор, хватая меня за руку.
— Мне надо к бабушке, она заболела. Вы с тетей Леной побудете, я скоро вернусь.
— А бабушка сильно заболела? — Алиса нахмурилась.
— Не знаю, малышка. Я узнаю и расскажу. Вы слушайтесь тетю Лену, хорошо?
Лена подмигнула мне, уже уводя детей в комнату.
— Езжай, не переживай. У нас тут пирожные, мультики, полный порядок.
Я выскочила на улицу и поехала в больницу, адрес которой скинул Пашка. Это была обычная городская больница на окраине, с облезлыми стенами и вечно занятыми лифтами. В приемном покое было душно и пахло лекарствами. Пашка сидел на скамейке у окна, сгорбившись, и крутил в руках пустую пачку из-под сигарет.
— Аня, — он вскочил, увидев меня. — Спасибо, что приехала.
— Что говорят врачи? Ты был у нее?
— Нет, не пускают. Сказали, завтра с утра, если состояние стабильное. Я деньги собрал на лекарства, но там список большой, надо покупать. А у меня нет.
Я вздохнула. Пашка протянул мне мятый листок, исписанный корявым почерком. Список лекарств был внушительным. Я примерно прикинула цены в голове — тысяч на пятнадцать, не меньше.
— Паш, а где она лежит? В платном отделении?
— В обычном. Но лекарства все сами покупаем, это же бесплатно только койка и уколы самые простые. А тут надо хорошие, чтобы восстановилась.
Я прошла к окошку регистратуры, объяснила ситуацию. Женщина в белом халате посмотрела на меня устало.
— Нина Павловна, поступила вчера, палата шесть. Сейчас не приемные часы, приходите завтра с одиннадцати.
— А можно просто лекарства передать? Мы купим, принесем.
— Лекарства можно, оставьте на посту у медсестры. Только сначала с врачом согласуйте, что именно нужно. Вон, висит расписание, завтра лечащий врач с девяти до часу.
Я отошла от окошка. Пашка смотрел на меня с надеждой.
— Что делать?
— Завтра с утра поедем покупать лекарства. Сегодня уже ничего не сделаешь. Ты где остановился?
— А я тут, в коридоре думал сидеть.
— С ума сошел? Поехали к нам. Переночуешь на диване.
Пашка замялся.
— А можно? Дима не будет против?
— Дима вечером приедет, сам все решит. Пошли.
Мы вышли из больницы, сели в машину. По дороге Пашка молчал, только крутил головой по сторонам. Я тоже молчала. В голове крутились мысли: сколько это будет стоить, как долго продлится, и главное — что теперь будет с нашими отношениями.
Дома я накормила Пашку ужином, уложила детей, которые уже вернулись от Лены, и села ждать Диму. Он приехал около десяти, уставший, с темными кругами под глазами.
— Ну что там? — спросил он с порога, даже не разуваясь.
— Завтра надо покупать лекарства. Список большой, тысяч на пятнадцать.
Дима присвистнул.
— Опять деньги?
— А что делать? Не покупать? Пусть мать без лекарств лежит?
Он прошел на кухню, налил себе чай, сел напротив меня. Пашка уже спал на диване в зале, прикрывшись пледом.
— Ань, у нас осталось что-то после тех двадцати?
Я посмотрела на него. В голове мелькнула мысль: он что, серьезно? Я только неделю назад перевела его матери двадцать тысяч, и теперь он спрашивает, осталось ли у нас что-то?
— Дима, у нас осталось тридцать две тысячи до зарплаты. Если мы потратим пятнадцать на лекарства, останется семнадцать. На две недели. На еду, на бензин, на садик, на кружки. Ты представляешь, как мы будем выкручиваться?
— Аня, ну а что делать? Это же мама.
— Я знаю, что мама. Но у нас тоже есть дети. Им тоже надо есть.
Дима молчал, глядя в чашку. Я вдруг почувствовала страшную усталость. Не физическую — душевную. Мне надоело постоянно считать копейки, надоело решать проблемы его семьи, надоело чувствовать себя дойной коровой.
— Значит так, — сказала я твердо. — Завтра мы едем в больницу, покупаем лекарства. Но это в последний раз. Если после этого еще что-то случится, я не знаю, что я буду делать. Кредит за машину нам никто не простит. Коммуналку тоже.
— Аня, ну что ты сразу о деньгах? Мать могла умереть.
— Не умерла. И, слава богу. Но жить дальше как-то надо.
Дима ничего не ответил. Мы разошлись по разным углам — он в душ, я в спальню. Легла, уставилась в потолок и думала: сколько это будет продолжаться? Когда они перестанут сосать из нас деньги? Или это навсегда?
Утром мы втроем — я, Дима и Пашка — поехали в больницу. Дима отпросился с работы, сказал, что по семейным обстоятельствам. Начальник, как ни странно, отпустил.
В больнице нас наконец пустили к свекрови. Она лежала в палате на четверых, у окна. Лицо было бледным, левая сторона лица немного перекошена, рука неподвижно лежала поверх одеяла. Увидев нас, она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Сыночки, — прошептала она еле слышно. — Приехали.
Дима подошел, взял ее за здоровую руку.
— Мам, ну как ты? Мы тебе лекарств привезли, сейчас врачу отдадим.
Свекровь смотрела на него, и в глазах стояли слезы. Потом перевела взгляд на меня. В этом взгляде было что-то странное — не благодарность, не тепло. Какая-то настороженность, будто она оценивала, надолго ли я здесь и сколько еще могу дать.
— Анечка, спасибо, — сказала она. — Прости меня, если что не так. Я погорячилась тогда.
Я кивнула, не зная, что ответить. Слишком много всего накопилось, чтобы вот так сразу прощать.
Мы отдали лекарства медсестре, поговорили с врачом. Врач, молодая женщина с усталыми глазами, сказала, что прогноз благоприятный, если соблюдать все назначения и купить еще кое-что для реабилитации. Реабилитация, конечно, тоже платная.
— Сколько? — спросил Дима.
— Ну, массажи, ЛФК, логопед. Если все вместе, тысяч сорок-пятьдесят в месяц. Но можно не сразу, по частям.
Я почувствовала, как внутри все оборвалось. Пятьдесят тысяч в месяц. Это наша зарплата почти полностью. Это значит — никакой жизни, никаких накоплений, никаких поездок к морю, ничего.
В машине по дороге домой мы молчали. Пашка сидел сзади и смотрел в окно. Дима вел, стиснув зубы. Я смотрела на дорогу и думала: что дальше?
Дома нас ждали дети. Алиса бросилась ко мне, обняла за ноги.
— Мама, бабушка поправится?
Я присела на корточки, посмотрела в ее чистые глаза.
— Поправится, малышка. Мы ей поможем.
Вечером, когда дети уснули, мы с Димой сидели на кухне. Перед нами стоял чай, остывший и нетронутый.
— Ань, я понимаю, что денег нет, — начал Дима. — Но может, кредит взять? Небольшой? На реабилитацию.
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Дима, у нас уже есть кредит. За машину. Мы его платим. Если мы возьмем еще один, мы просто не вылезем из долгов.
— Но мама...
— Я знаю, что мама. Но есть еще наши дети. Им тоже нужны деньги. На садик, на школу, на одежду, на еду. Ты хочешь, чтобы они жили впроголодь, пока мы платим за реабилитацию твоей матери?
Дима молчал. Я видела, как он мучается, как мечется между чувством долга и реальностью. Но я больше не могла быть той, кто всегда все решает.
— Знаешь что, — сказала я. — Давай посчитаем. У нас есть квартира, машина, дети. У твоей матери есть своя квартира. Двушка в хрущевке. Если нужны деньги на реабилитацию, может, продать ее? Или сдать? Она же там сейчас не живет.
Дима поднял на меня глаза.
— Ты предлагаешь мамину квартиру продать?
— Я предлагаю подумать. Зачем ей квартира, если она лежит в больнице? А деньги нужны сейчас. Или пусть Пашка идет работать. Ему сорок лет, он здоровый мужик. Почему мы должны все тащить на себе?
— Пашка не сможет, ты же знаешь.
— А я смогу? Я должна, потому что я невестка? Потому что у меня есть работа? Это несправедливо, Дима. Твоя мать всю жизнь тянула Пашку, а теперь мы должны тянуть их обоих?
Дима встал, подошел к окну.
— Я не знаю, Аня. Я просто не знаю, что делать.
— Тогда давай подождем. Посмотрим, как пойдет. Может, не понадобится столько денег. Может, врачи ошибаются.
Я сама не верила в то, что говорю. Но других вариантов не было.
Прошла неделя. Свекровь потихоньку шла на поправку. Речь восстановилась почти полностью, рука начала двигаться. Мы ездили к ней через день, возили еду, лекарства, разговаривали с врачами. Пашка пропадал в больнице сутками, даже устроился на полставки охранником в ночную смену, чтобы были хоть какие-то деньги.
Я начала думать, что, может, все обойдется. Но чутье подсказывало — это затишье перед бурей.
Однажды вечером, когда я забирала детей от Лены, она отвела меня в сторону.
— Ань, я тебе хочу сказать, но ты не обижайся. Я видела твоего Пашку вчера в магазине. Он покупал водку. И не одну бутылку.
У меня похолодело внутри.
— Ты уверена?
— Абсолютно. Я еще подумала: вроде мать в больнице, а он гуляет.
Я промолчала. Но внутри все кипело. Значит, пока мы с Димой вкалываем, пока я отдаю последние деньги, этот бездельник пропивает то, что мы привозим? Или, может, он даже не все деньги тратит на лекарства?
Дома я не стала ничего говорить Диме. Решила сначала проверить.
На следующий день я поехала в больницу одна. Зашла к свекрови, посидела с ней, поговорила. А когда выходила, заглянула к медсестре, с которой мы уже успели подружиться.
— Скажите, а Павел часто приходит? — спросила я как бы невзначай.
Медсестра покосилась на меня.
— Приходит. Но не всегда трезвый. Вчера вот приходил, от него разило за версту. Мы даже не пустили его в палату. Сказали, пусть проспится.
— А лекарства он приносил?
— Какие лекарства? Вы же все привозите. А он только цветы один раз принес, засохшие уже.
Я вышла из больницы, села в машину и долго сидела, глядя в одну точку. Пашка не покупал лекарства. Он брал деньги, которые мы давали на лекарства, и пропивал их. А мы с Димой в это время считали копейки, отказывали детям в сладком, экономили на всем.
Я завела машину и поехала домой. По дороге набрала Лену.
— Лен, ты была права. Он пьет.
— Я знала. И что будешь делать?
— Не знаю. Но больше ни копейки не дам. Пусть сам выкручивается.
— А Димка?
— А Димка пусть выбирает. Или мы, или они.
Я сбросила звонок и въехала во двор. В окнах нашей квартиры горел свет. Дима был дома. Я поднялась, открыла дверь и с порога сказала:
— Дима, нам надо поговорить. Серьезно.
Он сидел на кухне с ноутбуком, что-то смотрел. Поднял на меня глаза.
— Что случилось?
— Твой брат пьет деньги, которые мы даем на лекарства. Он не покупает их. Он вообще ничего не покупает. Все, что мы привозили, тратится на бутылку.
Дима побледнел.
— Ты уверена?
— Медсестра сказала. Он вчера пришел пьяный, его не пустили к матери. А деньги на лекарства мы отдавали ему. Ты помнишь, я дала ему пять тысяч на прошлой неделе? Где они?
Дима молчал. Я видела, как в его глазах борются неверие и понимание. Он знал своего брата. Знал, на что тот способен.
— Я поговорю с ним, — сказал он наконец.
— Мало поговорить. Я больше не дам ни рубля. Ни на лекарства, ни на что. Если хочешь помогать матери — помогай сам. Из своей зарплаты. А я буду платить только за детей и за кредит.
Дима встал, подошел ко мне.
— Аня, ты не можешь так. Это моя мама.
— А это мои деньги, Дима. Я их зарабатываю. И я не хочу, чтобы они уходили на водку твоему брату. Все.
Я вышла из кухни и закрылась в спальне. Сердце колотилось где-то в горле. Я понимала, что это война. Но отступать было некуда.
Ночь прошла тяжело. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Дима так и не пришел в спальню — остался на кухне, я слышала, как он долго ходил, потом включил телевизор, потом выключил. Под утро я провалилась в тревожный сон, полный обрывков разговоров и лиц.
Проснулась от того, что Алиса теребила меня за руку.
— Мама, вставай. Папа ушел.
Я села на кровати. Голова гудела, во рту было сухо. Часы показывали половину восьмого.
— Ушел? Куда?
— Не знаю. Сказал, что по делам. И сумку взял.
Я встала, накинула халат и вышла на кухню. На столе стояла холодная чашка с недопитым чаем, рядом лежала записка. Почерк Димы, торопливый, кривоватый:
«Аня, я поехал к матери. Надо разобраться с Пашкой. Вернусь поздно. Деньги на еду в тумбочке. Дим».
Я скомкала записку и бросила в мусорку. Конечно, он поехал разбираться. Только вот разбираться он будет не с Пашкой, а с матерью. Будет сидеть, слушать ее причитания, кивать, а потом вернется и скажет: «Аня, она же больная, ей нельзя волноваться, давай еще поможем».
Я покормила детей, собрала Егора в школу, Алису в садик. Все делала на автомате, мысли были далеко. Когда развезла всех и вернулась домой, было около десяти. Я налила себе кофе, села за стол и уставилась в окно.
День тянулся бесконечно. Я перебирала вещи, стирала, гладила, но внутри было пусто и холодно. Около трех позвонила Лена.
— Ань, как ты? — спросила она без предисловий.
— Нормально. Дима уехал к матери.
— Я так и думала. Слушай, я тут подумала. Ты говорила, у тебя документы на квартиру есть?
— Есть. А что?
— А то, что я вчера разговаривала со своим знакомым, он юрист. Рассказала ему вкратце твою историю. Он сказал, что у тебя есть шанс защитить свои интересы, если дело дойдет до раздела имущества.
У меня екнуло сердце.
— Лен, до какого раздела? Мы не собираемся разводиться.
— Ань, ты сама-то в это веришь? Посмотри, что происходит. Ты с мужем уже не разговариваешь нормально, он ночует на кухне, деньги уходят непонятно куда. Я не говорю, что надо бежать в загс, но подстелить соломку не помешает.
Я молчала, переваривая сказанное.
— Ладно, — сказала я наконец. — Что за юрист?
— Хороший мужик, серьезный. Если хочешь, я дам тебе его номер. Ты просто сходи, проконсультируйся. Бесплатно, первый прием. Просто расскажи ситуацию, он скажет, что к чему.
— Давай номер.
Лена продиктовала, я записала в телефон. Повесив трубку, долго смотрела на эти цифры. Идти к юристу значило признать, что все плохо. Что брак трещит по швам. Что я уже думаю о разводе.
Но я набрала номер.
Ответил мужской голос, спокойный, уверенный.
— Сергей Михайлович, здравствуйте. Мне Лена дала ваш телефон. Я по поводу консультации.
— Да, Лена говорила. Приходите завтра в одиннадцать, я как раз буду в офисе. Записывайте адрес.
Я записала и отключилась. Руки слегка дрожали.
Вечером пришел Дима. Уставший, злой, с красными глазами.
— Ну как съездил? — спросила я, стараясь говорить ровно.
— Нормально. Поговорил с Пашкой. Он клянется, что денег не брал, что все потратил на лекарства. Говорит, медсестра врет.
— Медсестра врет? Зачем ей врать?
— Не знаю. Может, деньги себе забрала? Всякое бывает.
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Дима, ты серьезно? Ты веришь Пашке больше, чем постороннему человеку?
— Я не знаю, кому верить, — огрызнулся он. — Я знаю только, что мать в больнице, ей нужна помощь, а мы тут выясняем, кто прав, кто виноват.
— Помощь нужна. Но не за наш счет, который потом уходит в никуда.
Дима промолчал, прошел на кухню, сел за стол. Я осталась стоять в дверях.
— Аня, маму выписывают через три дня. Ей нужен уход. Пашка не справится, ты сама знаешь. Она к нам переедет.
У меня перехватило дыхание.
— Что?
— На время. Пока не поправится. Врачи сказали, месяц-два, и можно будет возвращаться домой. А пока ей нужен присмотр, лекарства по часам, диета. Пашка не сможет.
— Ты с ума сошел? Где она будет жить? У нас двушка, дети, я работаю. Я не сиделка.
— Аня, ну что ты начинаешь? Это моя мать. Она не чужая. Мы обязаны.
— Ничего мы не обязаны! — вырвалось у меня. — Я никому ничего не обязана! Я не нанималась ухаживать за твоей матерью! У меня свои дети, своя жизнь!
Дима встал, подошел ко мне. Лицо у него было каменное.
— Значит, не обязана? А если бы твоя мать заболела, ты бы ее выгнала?
— Моя мать никогда бы не поставила меня перед таким выбором. И она не требовала бы от меня денег, которые я не могу дать.
— Мама не требовала. Она просила.
— Она шантажировала. И ты это знаешь.
Мы стояли друг напротив друга, и между нами была пропасть. Я вдруг поняла, что мы чужие люди. Что все эти годы я жила с человеком, который в критический момент всегда выбирает не меня.
— Дима, если твоя мать переедет к нам, я уйду. — Слова вылетели сами, я не планировала их говорить. Но сказав, поняла: это правда.
Он посмотрел на меня так, будто я ударила его.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Я не буду жить под одной крышей с женщиной, которая меня ненавидит и которая будет ежедневно напоминать мне, какая я плохая. Я не буду сиделкой для человека, который считает меня кошельком. Выбирай: или я и дети, или твоя мать.
— Аня, это шантаж.
— Это не шантаж. Это границы. Которые ты постоянно переступаешь.
Дима долго молчал. Потом повернулся и ушел в комнату. Я слышала, как он собирает вещи. Через десять минут он вышел с сумкой.
— Я поживу у матери. Раз ты так решила.
— Как хочешь.
Он ушел, хлопнув дверью. Я стояла посреди коридора и смотрела на закрытую дверь. В груди было пусто. Я не плакала — слез не было. Была только усталость и какая-то странная пустота.
Дети уже спали, слава богу, ничего не слышали. Я прошла в комнату, села на кровать и долго сидела, глядя в одну точку. Потом взяла телефон и набрала Лену.
— Лен, он ушел.
— Куда?
— К матери. Сказал, что будет жить там.
— Ань, ты как?
— Не знаю. Кажется, нормально. Наверное.
— Завтра иди к юристу. Обязательно. И не вздумай передумать.
— Пойду.
Я положила трубку и легла. Спать не хотелось, но глаза слипались. Перед тем как провалиться в сон, я подумала: что я скажу детям? Как объясню, что папа ушел? И что будет дальше?
Утром я отвезла детей в садик и школу и поехала по адресу, который дала Лена. Офис находился в центре, в старом здании с высокими потолками и скрипучим лифтом. Я поднялась на третий этаж, нашла нужную дверь.
Сергей Михайлович оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталыми глазами и спокойными манерами. Он выслушал меня, не перебивая, только изредка кивал и что-то записывал.
— Значит, так, — сказал он, когда я закончила. — Ситуация у вас сложная, но не безнадежная. Давайте по порядку.
Он разложил перед собой лист бумаги, начал чертить какие-то схемы.
— Квартира куплена в браке, значит, по умолчанию считается совместно нажитым имуществом. Но! Если вы сможете доказать, что основная часть денег — ваши личные, от продажи добрачной квартиры, суд может отойти от равенства долей. Вам повезло, что у вас сохранились документы. Договор купли-продажи вашей квартиры, расписка, выписка из банка — это все работает в вашу пользу.
— И что, я получу больше половины?
— Не гарантирую, но шансы есть. Обычно суды идут навстречу, если есть доказательства. Но учтите: процесс долгий и нервный.
Я кивнула.
— Теперь по кредиту. Машина оформлена на вас, кредит тоже. Это хорошо. В случае развода вы можете требовать, чтобы муж выплачивал половину кредита, потому что это общий долг. Но если он не будет платить, банк будет требовать с вас как с заемщика. Это риск.
— То есть я могу остаться и без квартиры, и с долгами?
— Не обязательно. Есть варианты. Например, можно договориться мировым соглашением. Продать квартиру, поделить деньги с учетом вашего вклада, закрыть кредит. Но это если муж согласится.
Я слушала и чувствовала, как внутри все сжимается. Развод казался чем-то далеким, а теперь становился реальностью с цифрами и процентами.
— Спасибо, — сказала я, вставая. — Я подумаю.
— Думайте. И главное — не совершайте резких движений. Не дарите ничего, не продавайте, не переписывайте. Если что — звоните.
Я вышла на улицу и долго стояла, глядя на прохожих. Люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. А я чувствовала себя выброшенной на берег рыбой.
Дома было тихо и пусто. Я прошла на кухню, села за стол. В голове крутились слова юриста. «Шансы есть». Но нужны ли мне эти шансы? Может, проще все простить, забыть и жить дальше?
Зазвонил телефон. Дима.
— Аня, — голос у него был уставший. — Маму выписали. Она у нас. Я привез ее сюда.
Я молчала.
— Аня, ты слышишь?
— Слышу. Ты привез ее в нашу квартиру.
— В мою квартиру тоже. Я здесь прописан.
— А я? Я здесь кто? Квартира куплена на мои деньги.
Дима вздохнул.
— Аня, не начинай. Она поживет немного. Ты даже не представляешь, как ей плохо. Она еле ходит, рука не работает. Ей нужна помощь.
— Пусть Пашка помогает.
— Пашка пьет. Я не могу его заставить.
— А меня можешь? Дима, я ушла оттуда не просто так. Я не хочу жить с твоей матерью.
— Ты не ушла. Ты просто ночевала у подруги. Твои вещи здесь. Дети здесь. Возвращайся.
Я закрыла глаза. Глупо было надеяться, что он поймет.
— Дима, я не вернусь, пока твоя мать там.
— Аня, это не обсуждается.
— Тогда нам не о чем разговаривать.
Я сбросила звонок. Руки тряслись. Я набрала Лену.
— Лен, он привез ее. Она уже в квартире.
— Твою мать, — выдохнула Лена. — А ты где?
— У тебя. Если можно.
— Конечно, приезжай. Живи сколько надо.
Я собрала сумку с самыми необходимыми вещами и поехала к Лене. По дороге заехала в садик и школу, забрала детей. Объяснила им, что мы немного погостим у тети Лены, что это будет весело. Дети обрадовались — они любили Лену.
Вечером, когда дети уснули, мы с Леной сидели на кухне и пили чай.
— Ань, ты понимаешь, что это конец? — спросила Лена тихо.
— Понимаю.
— И что будешь делать?
— Не знаю. Завтра позвоню юристу. Начну собирать документы.
— Правильно. И не вздумай идти на попятную.
Я кивнула. Внутри было пусто и холодно. Но где-то глубоко, на самом дне, теплилась злость. Злость на несправедливость, на наглость, на то, что меня использовали. И эта злость давала силы.
Ночью мне приснилась свекровь. Она сидела за праздничным столом, улыбалась своей кривой улыбкой и протягивала мне чек. А я рвала его на мелкие кусочки и разбрасывала по ветру.
Утром я позвонила юристу.
— Сергей Михайлович, это Анна. Мы вчера виделись. Я хочу начать. Что мне делать?
Голос в трубке был спокойным и деловитым.
— Собирайте все документы. И приготовьтесь к тому, что будет трудно. Но вы справитесь.
Я положила трубку и посмотрела в окно. За стеклом начинался новый день. И новая жизнь.
Прошло три недели с тех пор, как я ушла из дома. Три недели жизни у Лены, три недели бесконечных разговоров с юристом, сбора документов, попыток объяснить детям, почему мы не живем с папой. Егор, кажется, понимал больше, чем я думала. Он стал тихим, задумчивым, часто смотрел на меня с какой-то взрослой тревогой. Алиса просто скучала по отцу и каждое утро спрашивала, когда папа придет.
Дима звонил каждый день. Сначала он требовал, чтобы я вернулась. Потом угрожал, что заберет детей. Потом плакал в трубку и просил прощения. Я слушала молча и клала трубку. Во мне что-то сломалось, и починить это было уже нельзя.
Однажды утром мне позвонил Сергей Михайлович.
— Анна, у меня для вас новости. Я направил досудебную претензию вашему мужу. Предложил мировое соглашение. Если он согласится, мы избежим суда.
— И что он ответил?
— Пока молчит. Но я думаю, он будет тянуть. Такие, как он, надеются, что все рассосется само.
— Не рассосется.
— Вот и я так думаю. Готовьтесь к суду. Документы у нас хорошие, шансы высокие.
Я поблагодарила и положила трубку. На душе было муторно. Суд — это окончательно. Это точка, после которой назад дороги нет.
В тот же день вечером раздался звонок от Димы. Голос у него был странный — не злой, не плачущий, а какой-то пустой.
— Аня, приезжай. Маме плохо. Она просит тебя.
— Что значит плохо?
— Давление скакнуло, скорая была. Врач сказал, ей нельзя волноваться. А она из-за всего этого... Из-за нас. Приезжай, пожалуйста. Ради детей. Она же бабушка.
Я молчала, переваривая. Свекровь плохо. И она просит меня. После всего, что было.
— Дима, я не знаю.
— Аня, я тебя очень прошу. Не как муж, как отец твоих детей. Если с ней что-то случится, дети не простят.
Это был удар ниже пояса. Он знал, как на меня давить.
— Я приеду, — сказала я. — Но только посмотреть. И ненадолго.
— Спасибо.
Я оставила детей на Лену и поехала. В своей машине, в свою квартиру, где не была три недели. Сердце колотилось где-то в горле, когда я поднималась на лифте. Нажала звонок. Дверь открыл Дима. Похудевший, небритый, с красными глазами.
— Проходи.
Я вошла. В квартире пахло лекарствами и еще чем-то несвежим. На полу в коридоре валялись какие-то пакеты, на кухне гора немытой посуды. Дима провел меня в спальню.
Свекровь лежала на нашей кровати. На моей кровати. Бледная, осунувшаяся, под глазами синие круги. Увидев меня, она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.
— Анечка, пришла, — прошептала она. — Спасибо.
Я села на стул рядом. Молчала, не зная, что говорить.
— Ты прости меня, — сказала она. — Я дура старая. Все испортила. Димку вашего разлучила. Сама не знаю, зачем так делала. Думала, вы богатые, вам легко. А вы, оказывается, тоже люди.
Я смотрела на нее и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости. Пустота.
— Нина Павловна, зачем вы меня позвали?
— Прощения попросить. Перед смертью. Вдруг помру, а ты на меня злая останешься.
— Вы не помрете. Давление — не инсульт.
Она вздохнула.
— Может, и не помру. А может, и помру. Сердце шалит. Врачи говорят, нельзя нервничать. А как не нервничать, когда вся жизнь наперекосяк?
Дима стоял в дверях, смотрел на нас. Я чувствовала его взгляд, но не оборачивалась.
— Анечка, вернись ты к нам, — вдруг сказала свекровь. — Я уеду. К Пашке поеду, или в интернат, куда скажешь. Только чтобы Димка был счастлив. Он же без тебя не живет, сам не свой ходит. И дети без отца растут.
Я подняла на нее глаза.
— Вы серьезно? Вы уедете?
— А что мне тут делать? Я вам только мешаю. Я это теперь понимаю. Поздно, может, но понимаю.
Я посмотрела на Диму. Он стоял, опустив голову.
— Дим, — сказала я. — А ты что молчишь?
Он поднял глаза.
— Аня, я хочу, чтобы ты вернулась. Но не из-за мамы. Из-за нас. Я все понял. Я был дурак. Думал, что мама всегда права, что надо помогать, что ты поймешь. А ты не поняла. И правильно. Я сам бы не понял.
Я молчала. Слишком много всего было сказано и сделано, чтобы вот так, за один раз, все исправить.
— Я не могу сейчас ответить, — сказала я. — Мне надо подумать.
— Думай, — кивнул Дима. — Мы подождем.
Я встала.
— Я пойду. Дети у Лены.
— Аня, — окликнула свекровь. — Ты чек тот выкинь. Я все сама оплатила. В долг взяла у знакомой, отдам потом. Не надо мне ваших денег.
Я обернулась.
— Как оплатили? Откуда?
— Квартиру свою сдала. Нашла квартирантов, молодую семью. Они и въехали на прошлой неделе. Я теперь на эти деньги живу. И ресторан оплатила, и на лекарства осталось.
Я смотрела на нее и не верила. Эта женщина, которая всю жизнь тянула деньги с нас, вдруг сама решила свои проблемы? Почему?
— А Пашка? — спросила я.
— А Пашка пусть сам теперь. Я старая, мне его не поднять. Хватит. Свою жизнь прожила, пусть теперь свою живет.
Я вышла из квартиры, села в машину и долго сидела, не заводя двигатель. В голове был полный хаос. Свекровь сдала квартиру. Свекровь оплатила ресторан. Свекровь сказала, что уедет. Что это было? Искреннее раскаяние? Или новый маневр, чтобы вернуть меня в семью и снова сесть на шею?
Я не знала. И не была уверена, что хочу знать.
Вечером я рассказала все Лене. Она слушала, хмурилась, крутила в руках чашку.
— Ань, это может быть ловушка, — сказала она. — Она же манипулятор со стажем. Может, она специально разыграла спектакль, чтобы ты размякла.
— А если нет?
— А если да? Ты готова рискнуть?
Я молчала. Потом спросила:
— Лен, а ты бы что сделала?
— Я бы не возвращалась. Слишком много боли. Но я — это я. А ты — это ты. Тебе решать.
Ночью я не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, слушала дыхание детей. Егор рядом сопел, подложив ладошку под щеку. Алиса во сне что-то бормотала. Я смотрела на них и думала: им нужен отец. Но нужен ли им такой отец, который не может защитить их мать? Который всегда выбирает свою мать, а не нас?
Утром я поехала к юристу.
— Сергей Михайлович, у меня ситуация изменилась. Муж просит вернуться. Свекровь говорит, что уедет. Что мне делать?
Он посмотрел на меня внимательно.
— Анна, я не могу давать вам советы по личной жизни. Но как юрист скажу: если вы вернетесь, не урегулировав имущественные вопросы, вы снова окажетесь в той же ситуации. Только теперь у вас не будет документов. Вы их уже показали, они знают, что вы готовы к войне. В следующий раз они могут действовать хитрее.
— То есть вы не советуете возвращаться?
— Я советую защитить себя. Если хотите сохранить семью — сохраняйте. Но оформите брачный договор. Разделите имущество четко. Чтобы больше никаких претензий.
— А он согласится?
— Не знаю. Но попытаться можно.
Я вышла от юриста и набрала Диму.
— Дим, нам надо поговорить. Серьезно.
— Приезжай.
Я приехала. В квартире было чище, чем вчера. Видимо, Дима прибрался. Свекровь сидела на кухне, пила чай. Увидев меня, она встала.
— Анечка, я сейчас уйду. Пойду прогуляюсь, а вы поговорите.
Она оделась и вышла. Мы остались вдвоем.
— Дим, я готова вернуться при одном условии, — сказала я.
— При каком?
— Мы заключаем брачный договор. Где четко прописано, что квартира — моя, с учетом моего вклада. Что кредит за машину мы платим пополам. Что твоя мать и брат не имеют права претендовать на наше имущество.
Дима побледнел.
— Брачный договор? Ты серьезно?
— Абсолютно. Я больше не хочу чувствовать себя дойной коровой. Я хочу быть уверена, что завтра меня не попросят оплатить чей-то юбилей или кредит.
— Это недоверие.
— Это защита. Ты сам сказал, что все понял. Докажи.
Он долго молчал. Потом спросил:
— А если я откажусь?
— Тогда мы разводимся. И делим имущество через суд. Ты знаешь, у меня есть все шансы получить больше половины.
Он смотрел на меня долгим взглядом. Потом вдруг усмехнулся.
— А ты изменилась, Аня. Раньше ты была мягкой, уступчивой.
— Раньше я была дурой. Теперь поумнела.
— Ладно, — сказал он неожиданно. — Я согласен.
Я опешила.
— Правда?
— Правда. Я устал, Аня. Устал от всего этого. От мамы, от Пашки, от долгов, от скандалов. Я хочу просто жить. С тобой и с детьми. Если для этого нужно подписать бумажку — я подпишу.
Я смотрела на него и не верила. Неужели все так просто?
— А мама? — спросила я.
— А мама... Я поговорю с ней. Она сказала, что уедет к Пашке. Пусть едет. Я не могу больше выбирать между вами. Я выбираю тебя.
У меня защипало в глазах. Я отвернулась, чтобы он не видел.
— Дим, ты понимаешь, что это серьезно? Что если ты сейчас соглашаешься, а потом передумаешь, будет только хуже?
— Не передумаю. Я все решил.
Через неделю мы подписали брачный договор. Сергей Михайлович проверил все формулировки, убедился, что мои права защищены. Свекровь действительно уехала к Пашке — сдала свою квартиру и перебралась к младшему сыну. Пашка, кстати, неожиданно завязал с пьянством — то ли мать приструнила, то ли сам понял, что дальше так нельзя.
Мы с Димой начали жить заново. Осторожно, как по минному полю. Первое время было трудно — старая обида никуда не делась, она просто затаилась. Но постепенно, день за днем, мы учились доверять друг другу снова.
Лена сказала: «Ты дура, что вернулась». Но я знала, что сделала правильный выбор. Не ради свекрови, не ради Димы — ради детей. И ради себя. Потому что я не хотела быть одной. Я хотела семью. Только теперь на моих условиях.
Прошел месяц. Свекровь звонила редко, говорила коротко, о погоде и здоровье. Никаких просьб о деньгах больше не было. Пашка устроился на работу — грузчиком в магазин. По слухам, даже начал приносить матери деньги.
Однажды вечером мы сидели с Димой на кухне, пили чай. Дети уже спали. Было тихо и спокойно.
— Ань, — сказал Дима. — А ты не жалеешь?
— О чем?
— О том, что вернулась.
Я посмотрела на него. За окном шел дождь, в комнате горел теплый свет. Было хорошо.
— Не жалею, — сказала я. — А ты?
— Тоже нет.
Он взял мою руку в свою. Мы сидели молча, и это молчание было лучше любых слов.
В дверь позвонили. Мы переглянулись — кто в одиннадцать вечера? Дима пошел открывать. Я услышала голоса, потом шаги.
На пороге кухни стояла свекровь. С маленькой сумкой, в старом пальто, вся мокрая от дождя.
— Анечка, Дима, простите ради бога, — сказала она дрожащим голосом. — Пашка опять запил. Меня выгнал. Я не знаю, куда идти. Можно я у вас переночую? Только одну ночь. Завтра уйду.
Я посмотрела на Диму. Он смотрел на меня. В его глазах была мольба и страх — страх, что я сейчас скажу нет.
Я вздохнула.
— Проходите, Нина Павловна. Чай будете?
Она расплакалась. Дима обнял меня, прижал к себе.
— Спасибо, — шепнул он.
— Только одну ночь, — сказала я тихо. — И завтра решаем, что делать дальше. Вместе.
Я знала, что это не конец. Что впереди еще много всего. Но теперь у меня были не только права, но и сила, чтобы их защищать. А это главное.