[Отзыв на книгу Германа Гессе "Степной волк"]
Вообще, Герман Гессе автор не по мне. Не очень давно прочитал у него «Дэмиана», и очень давно — «Игру в бисер». Томительно, темно, невнятно, то ли чрезмерно аутентично, то ли напростки аутично. Из «Игры в бисер» вообще запомнилось только бесконечное склонение какими-то странными, однобоко-развитыми, чистенькими подростками почему-то только музыки и только математики.
Но тут вышло-прозналось, что лучшее из большого у Гессе — именно «Степной волк», да и ещё у снохи — это любимая книга, и они с моим сыном даже кошку свою приплюснутоухую Герминой назвали в честь главной героини. Ну, — подумал я, — надо-таки прочесть. И не потому, что перед снохой некомплитли, и не потому, что пресловутое «дать классику занудному немецкому ещё один шанс», а потому, скорее, что а вдруг я во времена «Демиана», а уж тем более «Игры в бисер» был совершенно дурак, а сейчас глядишь — хоть и дурак, но «не совершенно»?
И что же оказалось? Угадайте?.. Дурак. Форменный. Хотя, конечно, с 16-ти-то лет в эрудиции двудэшной (для 3D надо бы кого-нибудь ещё кроме Толстого почитать, Ницше, что ли; походить побольше по музеям, да Бетховена с Генделем послушать) поприбавил, но и только. Умён чересчур Гессе этот, видать, для меня. Ну да ладно. Успокою себя тем, что хотя бы Толстого из философов я смог почти до самого позвоночника раскусить, хоть и не степной волк.
Подпортил мне тут, чую, ещё товарищ-господин чтец Терновский, в чьём исполнении я данное произведение, едучи на велике с работы-на работу за полтора месяца и прослушал. Терновский этот, такое чувство, прочитал вслух всё и всех. Голос у него не сказать что как у твоего Юрия Левитана — не такой героически-громовой, но тембр-таки почти такой же. Интонации держит, на нехороших сценах голосу дрогнуть не позволяет, напевно-монотонно-нравоучительствующий такой. Слушал я у него и «Мартина Идена», и так как читал до того книгу раза два уже в бумаге, то решил — сойдёт. Слушал «Божественную комедию», и вгонял он в сон и прострацию меня. И даже слушал «Норвежский лес». Но тут, чувствуется, было совсем не оно. Неконгруэнтненько. Надо было в бумаге читать. Потому что мозгом моим по бумаге этот степной волк челюстями бы щёлкал хотя бы, у Терновского же он больше на дрессированную, декламирующую стихи собачку похож. Но нет, пусть останется как есть, перечитывать не буду.
О чём оказался «Степной волк»? Как я понял, об одном чрезмерно умном дядьке, который без конца анализировал своё нутро (не в анатомическом смысле, понятно), завидовал «мещанам», поскольку мещане живут не заморачиваясь, и тихо-себе счастливы, а он от великоумия своего — одинок, несчастен и мечтает только о том, чтобы побыстрее за бритву схватиться и себя наконец-то — по горлу, но всё как-то вот не хватается у него бритва эта, не сбывается мечта. Такой главный герой зануда. Но вот уже было совсем схватился, и тут глядь — сидит у стойки бара такая Гермина, он к ней подсаживается, и она начинает его уму-разуму учить по-свойски. Дурачок ты, говорит. Я тебя, говорит, научу жизни радоваться. И начнём, говорит, с танцев. Умный дядька говорит: дык я ж не умею. А Гермина: фырк, ну даёшь, ума палата, 50 лет книжки умные читал, Бетховена занудно-заумного с умным лицом слушал; шимми научиться танцевать — пять минут, а ты, дурак, за 50 лет пяти минут не нашёл! И дядька: ну-у, логично молвишь, Гермина!
И стала она его танцам учить, с мужчинами-женщинами лёгкого поведения знакомить и подобное.
Впрочем, Гермину наш герой встречает где-то к середине книги. Первая же часть преимущественно содержит подробные рефлексии героя на тему что есть жизнь, что есть мир, а главное — что есть человек. А именно: человек (в частности, он, наш герой) состоит из минимум двух ипостасей: собственно человека и степного волка. Человек возвышен, культурен, сдержан, философичен; волк — свободолюбив, инстинктивен, плотояден и безбашен. Борются эти двое внутри что твои Яков и Исав, и никак один другого не поборет; так что — в одной бритве спасение. Потом в руки герою попадается волшебным образом брошюрка, написанная про него непонятно кем. Из неё выясняется, что ипостасей в человеке вообще превеликое множество, а не только волк и человек. И вот если бы, в данный момент жизни, какая-нибудь из этих ипостасей возобладала и вошла в права, герой бы её не задавил, то он поступил бы в жизни так-то и так-то, и от этого жизнь его потекла бы совсем по другому руслу. Грустно. И опять — окромя бритвы никакого не видать исхода.
Гермина и её друг Пабло учат героя относиться к людя́м проще, а на вещи смотреть ширше. Пабло с этой целью герою то выпить чего даёт, то — нюхнуть. И до того герой донюхался, что последняя четверть книги превращается в... как это?.. — не силён я в наркоманском сленге — (мегатрип?) (ну что-то такое). Там, в трипе этом, герою нашему предоставляется масса возможностей: и с Моцартом (из «бессмертных») побеседовать и, скажем, прожить жизнь в разных вариантах по-разному заново, и, к примеру, на первом свидании с первой любовью иначе поговорить — чтоб оно «правильно» было, а не как случилось в реальной жизни...
Интересная, конечно, получилась эта последняя четверть книги.
Вообще, структура романа необычная такая, новаторская (для, сугубо, 20-х-то годов прошлого веку). Сюжет сомнительный. Начинается с пространных рефлексий, потом вдруг — ни к селу, казалось бы, ни к городу эти джазо-танцы, а потом — бах! — до конца книги наркоманский сон, где, собственно, идёт жирный такой намёк, что и Пабло, и Гермина — не реальные персонажи, а едва ли не одни из многочисленных ипостасей героя из той брошюрки — этакие Тайлеры Дёрдэны из «Бойцовского клуба». Замес, короче, такой, что если Алиса в своём Уандерлэнде и не отдыхает, то битлы в их Сержанте Пеппере — точно отдыхают.
Что сказать «по итогу»?.. Даже не знаю. Мутно-размыто как-то всё, без чёткости и единообразия мысли, рвано; окрошка. Причём, окрошка не на квасе, не на пиве и даже не на пепсиколе, а вот на чём-то таком, что Пабло-Дёрдэн герою нашему подливал. Главная претензия моя (как претендующего на духовность индивида) та, что слово «духовность» автор мешает зачем-то, как и все советские, да и многие несоветские, впрочем, люди, с чем-то «культурным, начитанным, в-вангогову-картину-смотрящим, высокоинтеллектуальным», но ни разу не религиозным. Вспоминается, как в СССР люди цитировали первую часть высказывания Христа: «не хлебом единым жив человек...», — дальше глубокомысленная пауза, и вместо зажёванного окончания «а всяким словом, исходящим их уст Божьих» подразумевается: «не только на завод надо ходить и в телевизор под водку пялиться по вечерам, а ещё и иногда в театр-галерею-на-балет выбираться». И вот, говоря о своей «человеческой» ипостаси, Гессе (а главный герой, собственно, и есть Гессе, как очень сильно намекается) подразумевает вот эту-самую липовую «духовность» — высокоумность, культурность, интеллигентность, начитанность и в-Бетховене-фишку-рубящность. «Степной» же «волк» внутри автора прям так и норовит согрешить, открыто, нелицемерно, рванув рубаху на серо-шерстяной груди своей. Выходит, если христианство (к примеру, в 7-й главе Послания апостола Павла Римлянам) говорит о борьбе истинно-духовного, тянущегося к Богу, человека и человека «плотского», тянущегося к греху, то Гессе, подменяя понятие «духовности», заваривает тут какую-то маловразумительную кашу из стремления к неопределимой свободе, сомнений, непонимания «кто есть я?» и «что есть жизнь?», почему мещане дураки, но им хорошо, а мне от большого ума плохо, почему Моцарт с того света хохочет так злорадно, и почему жена этого мещанского профессора фальшивый портрет фальшивого Гёте так фальшиво лелеет и подобного.
Я за это вот всё и не люблю философов (и, кстати, всё меньше и меньше уже люблю Толстого, даже в его 1910-м), что они, неплохо зная Писание, устраивают такого рода подмены понятий, и на этом основании раздольно занимаются изящным словоблудием.
Впрочем, приятно, что Гессе в меру самокритичен и самоироничен. Книга его, с его позиций, как видно, достаточно честна. Но а уж про новаторство «Степного волка» судить не буду — мы филологических факультетов не кончали)