Я стояла перед зеркалом в прихожей и поправляла локон, репетируя загадочную улыбку. Сегодня — семь лет со дня свадьбы. «Медная»? Или шерстяная? Главное, что в гостинной, в центре стола, запеченная стерлядь, украшенная лимонными дольками и клюквой, на которую я потратила ползарплаты и три часа времени. Рядом стоял хрустальный салатник с настоящим оливье — не с колбасой, а с раковыми шейками и перепелиными яйцами. В запотевшем графине томилась домашняя настойка на кедровых орешках.
План был расписан по минутам. Пока муж не пришёл, я удалилась в ванную наводить марафет. Включила свой профессиональный фен — подарок самой себе на прошлый Новый год. Этот монстр ревёт как взлетающий истребитель, заглушая не то, что поворот ключа в замке, а даже начало зомби-апокалипсиса.
Именно в этот «акустический вакуум» и ворвался мой муж Гена. Как выяснилось позже, на заводе случилась авария, и их распустили на два часа раньше. Естественно, позвонить и предупредить — это не для нас, мы выше таких мелочей. А у подъезда он встретил своего вечного прилипалу Толяна, который маялся от безделья и жажды. Гена, широким купеческим жестом, пригласил друга: «А пошли ко мне, хоккей скоро, Маринка чё-нить на стол метнёт».
Он открыл дверь своим ключом. Услышав из-за двери ванной гул фена, Гена понял: «обслуживающий персонал» занят, а значит, путь к еде свободен. Запах запеченной рыбы и свежего оливье ударил им в нос еще в прихожей, мгновенно отключив те рудиментарные центры мозга, которые отвечают за совесть и воспитание. Они даже руки мыть не стали — так, скинули кроссовки в коридоре и на носках, как два гигантских голодных кота, прокрались в гостиную.
Я выключила фен, надела ярко голубое бархатное платье, глубоко вздохнула и, сияя предвкушением, открыла дверь в комнату.
Картина, представшая передо мной, могла бы называться «Татаро-монгольское иго на привале».
Они сидели за моим праздничным столом. Точнее, над его руинами. Царской стерляди больше не существовало. От благородной рыбы остался только хребет, сиротливо белеющий на блюде, да раскиданные по скатерти куски кожи. Оливье был перерыт, словно там искали клад — видимо, выковыривали раковые шейки, оставляя картошку. Настойка была выпита, а пустой графин валялся на боку рядом с грязной вилкой.
— О, Маринка! — Гена повернул ко мне лоснящееся лицо. В руке он держал хвост стерляди и обсасывал его с громким чмоканьем. — А мы тут пришли, жрать охота — спасу нет. Смотрю — закусь стоит. Ну, думаю, жена — золото, чувствует, что мужик с завода идет.
Толян, рыгнув, кивнул и вытер жирные пальцы о мою праздничную скатерть. О льняную скатерть с ручной вышивкой, которую мне привезла бабушка.
— Нормально, Марин Сергеевна, — промычал он, ковыряя в зубах вилкой. — Только рыба суховата. Надо было майонезиком сверху, погуще.
Я молчала. Воздух в комнате стал тяжелым, как чугунная сковорода. Пятнадцать минут шума фена стоили мне праздничного ужина.
— Гена, — тихо произнесла я. — Ты ничего не забыл? Сегодня седьмое число.
Гена выплюнул рыбную кость прямо на стол и удивленно поднял бровь.
— И чё? День взятия Бастилии? Марин, не начинай. Мы с Толяном хоккей смотрим. Кстати, раз ты пришла... Рыба эта — ерунда, одна чешуя. Сообрази нам картошечки жареной, а? С салом и лучком. У нас там еще водка в пакете, под картошку самое то. А то твой компот в графине — так, баловство.
Я почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Словно лопнула пружина, на которой держалось всё моё терпение эти семь лет.
— Это была стерлядь, Гена. На нашу годовщину.
— Ой, опять ты со своими датами! — Гена закатил глаза и бросил рыбий хвост в салатник с остатками оливье. — Годовщина — шмодовщина. Мы женаты сто лет, какая разница? Ты что, в дворянки записалась? Стерлядь ей... Устроила трагедию из-за еды. Мелочная ты баба, Марин. Жалко для мужа рыбины?
— Для мужа — не жалко, — мой голос зазвенел, как тот самый пустой графин. — А для быдла, которое привело в наш праздник постороннего мужика, сожрало ужин и плюет кости на стол — жалко.
Толян перестал жевать.
— Ген, может я пойду? — он почувствовал, что пахнет жареным, и это была не картошка.
— Сиди! — рявкнул Гена. — Ты мой гость. А эта барыня сейчас успокоится. Марин, ну реально, не позорь меня перед пацаном. Иди на кухню, чисти картошку. Я сказал!
Он отвернулся к телевизору, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Он был абсолютно уверен в своей власти. Он считал меня удобной мультиваркой, у которой нет кнопки «выкл».
Я подошла к шкафу. Спокойно открыла дверцу. Достала большую клетчатую сумку-челнок, с которой мы когда-то переезжали.
— Ты чё, на рынок собралась? — хохотнул он, не оборачиваясь. — На ночь глядя? За салом?
Я молча сгребла с полки его вещи. Треники, тельняшки, носки — всё полетело в баул комом. Затем подошла к столу, взяла блюдо с рыбьим скелетом и вывалила остатки «пира» прямо поверх его одежды. Жирный соус с оливье шлепнулся на его парадную рубашку.
— Ты чё творишь, дура?! — Гена подскочил, опрокинув стул. — Это ж новая рубаха!
— Собираю тебя в дорогу, — я застегнула молнию. — Ты же любишь поесть? Вот, сухпаёк с собой.
— Ты совсем берега попутала? Это моя квартира!
— Твоя здесь только прописка и коллекция пустых бутылок на балконе, — парировала я. — Квартира куплена моими родителями. Дарственная на меня. Документы у нотариуса, ключи — на стол.
— Да кому ты нужна! — заорал он, багровея. — Старая, мелочная стерва! Я уйду! Я уйду, и ты приползешь через день, умолять будешь, чтоб вернулся!
— Толян, — я повернулась к другу, который вжался в диван. — Забирай своего барина. Вы же бригада? Вот и живите вместе. У тебя, кажется, комната в коммуналке? Гене там понравится.
— Марин, ну вы чего... — промямлил Толян.
— Вон! — гаркнула я так, что люстра качнулась.
Через две минуты за ними захлопнулась дверь. Я слышала, как Гена орал на лестнице матом, пиная мусоропровод, и обещал мне «сладкую жизнь».
Я закрыла дверь на верхний замок. Потом на нижний. Потом на задвижку.
Вернувшись в комнату, я посмотрела на разоренный стол. Грязная скатерть, рыбьи кости, запах перегара. Я взяла телефон и набрала номер доставки.
— Здравствуйте. Мне, пожалуйста, большую пиццу «Четыре сыра». И колу. Ледяную.
Потом я сняла скатерть вместе с грязной посудой и просто свернула её в узел. Выброшу. Завтра куплю новую.
Семь лет я запекала рыбу, крутила котлеты и терпела его «простой русский характер». А оказалось, что для счастья нужно было просто вынести мусор. И неважно, что этот мусор весит сто килограммов и требует жареной картошки.