Старики говорили, что её здесь и не было вовсе. А если и была, то не человек это был, а наваждение, морок, нечистая сила. Другие шептали, что она сама смерть, только обличье взяла людское, чтобы за душами следить. Я же знаю правду. Потому что я – её ученица. И всё, что сейчас расскажу, случилось на самом деле. Когда-то давно, в той самой глуши, куда даже почта не доходила, а вести из столиц долетали через год.
Деревня наша стояла в стороне от всех дорог. Лес вокруг такой густой, что солнце сквозь него пробивалось только в полдень, да и то ненадолго. Мужики здесь промышляли охотой да бортничеством, бабы ткали грубое полотно и собирали грибы. Жили бедно, темно, замкнуто. Бога не знали, а верили в лешего, в водяного да в домового. И в ведьму, конечно.
Про неё рассказывали такое, что у заезжего человека волосы дыбом вставали. Будто по ночам она в летучую мышь оборачивается да кровь у младенцев пьёт. Будто заговорами может урожай погубить или корову насмерть засушить. Будто глаз у неё дурной – взглянет на скотину, та и сдохнет через три дня. Мужики, когда выпьют браги, грозились избу её спалить, а саму ведьму в болоте утопить. Но только грозились. А как трезвели – замолкали и глаз прятали.
Я ведьму впервые увидела, когда мне лет восемь было. Шла я с отцом из лесу, несла корзину с грибами. И вдруг вижу: стоит на опушке женщина. Высокая, статная, волосы чёрные, длинные, а в них – седые нитки, будто иней на ветках. Лицо тонкое, белое, не нашенское, не деревенское. Такое лицо я только на одной картинке в старом отцовском молитвеннике видела – у святой какой-то. Только у той глаза были печальные, а у этой – как два чёрных камня, и светились изнутри.
Отец меня за руку дёрнул, прошипел: «Не смотри, Сильвия, не смотри ей в глаза, ослепнешь!». И потащил прочь, чуть руку не вывихнул. Я только обернуться успела. Женщина стояла и смотрела на меня. Не зло, не страшно. А как-то... понимающе, что ли. Будто знала про меня то, чего я сама ещё не знаю.
Вот так я впервые увидела ту, кого все называли ведьмой. Имени её никто не знал. Не называла она его. Да и кому какое дело до имени, если человек уже при жизни в нечисть записан?
А звали её красиво. Но это я потом узнала. Много позже.
В деревне её не любили. И боялись. Страх этот был такой густой, что в воздухе висел, особенно по вечерам. Бабы, завидя её фигуру на околице, хватали детей и бегом в избы, ставни закрывали. Мужики отворачивались и сплёвывали через левое плечо. А по ночам – по ночам к ней ходили.
Я сама видела. Однажды не спалось мне, вышла на крыльцо воздухом подышать. Ночь лунная, светлая, всё видно как днём. Гляжу – а по дороге к лесу мужик крадётся. Оглядывается, петляет, будто за ним кто гонится. В руках узелок несёт. Узнала я его – староста наш, Ермил. Мужик важный, при бороде, при поясе широком. А тут – согнулся в три погибели, тенью скользит. И к ведьме. Утром вернулся, я видела. Уже не крался, шёл прямо, и лицо довольное, масленое. А через месяц у него, от которого жена уже лет пять детей не рожала, двойня родилась. Вот и думай.
И таких много было. Кому приворотное зелье, кому от соперницы избавиться, кому от хвори, кому удачи в деле. Ведьма никому не отказывала. Брала плату: кто крупой, кто холстом, кто деньгами. Только всё равно её ненавидели. Потому что знала она про каждого то, что знать не положено. Потому что стоило ей взглянуть – и чувствовал себя человек голым, будто все грехи его наружу вылезли.
Дети были ещё хуже взрослых. Они ведь зло не со зла творят, а потому что не понимают. Им родители сказали, что ведьма – зло, они и повторяли. Только злее выходило, потому что безудержно. Как-то раз я шла мимо околицы, вижу: мальчишки, человек пять, стоят у поворота и камни в кулаках мнут. Ждут кого-то. Я спряталась за кусты, поглядеть.
Идёт ведьма. Спокойно так идёт, не спеша, в руках корзина с травами. Одета чисто, опрятно, платье льняное, серое, но ладно скроенное. Волосы в косу убраны. Ничего страшного. А мальчишки как завизжат, как запустят в неё камнями!
Я зажмурилась. Думаю, сейчас закричит ведьма, проклянёт их всех. Или хуже – обернётся кем-то страшным и разорвёт.
Тишина. Открываю глаза.
Камни висят в воздухе. Прямо перед её лицом. Три камня, размером с куриное яйцо, застыли, будто в стену упёрлись. Ведьма стоит, даже не вздрогнула. Смотрит на мальчишек. И так спокойно говорит:
— Заберите. Нельзя мусорить в лесу. Лес этого не любит.
Камни упали на землю. Мальчишки стояли столбом. Потом как дали дёру! Только пятки засверкали. Ведьма поглядела им вслед, потом повернула голову и посмотрела прямо на меня, в кусты. Я даже дышать перестала.
— Не прячься, — говорит. — Тебя-то я не съем.
Я вылезла. Подошла. Рядом с ней стоять было не страшно. От неё пахло сухими травами, мёдом и ещё чем-то таким... далёким. Будто ветром из других краёв.
— Ты почему не убежала? — спросила она.
— А вы правда ведьма? — спросил я вместо ответа.
Она улыбнулась. Грустно так.
— Правда.
— А почему вы их не прокляли? Они же в вас камнями кидались.
Она присела на корточки, чтобы быть с одного со мной роста. Глаза её – чёрные, глубокие – смотрели внимательно, но не страшно. Тепло в них было, понимание.
— Если каждому отвечать злом на зло, до добра ли дойдёшь? Они маленькие ещё. Глупые. Вырастут – поймут. А нет – так не мне их судить.
Я не поняла тогда. Но запомнила. Слова эти в голову запали, как зёрна в землю.
— А тебя как зовут? — спросила она.
— Сильвия.
— Хорошее имя. Редкое у нас. Ты, Сильвия, если что – приходи. Я на опушке живу. Там, где три старых дуба. Не бойся. У меня книги есть. Много.
И ушла. А я стояла и смотрела ей вслед, пока она не скрылась за деревьями.
Дома меня отец выпорол. Кто-то из мальчишек, видно, рассказал, что я с ведьмой говорила. «Не смей, – кричал, – не смей к ней подходить! Опозоришь меня перед людьми! И так ты у меня не такая, как все, грамотная, учёная, в куклы не играешь, с детьми не бегаешь. Хочешь, чтоб тебя тоже ведьмой считали?».
Я молчала. А про себя думала: а что в этом плохого? Меня и так не любят. И дети отворачиваются, и взрослые смотрят косо. Потому что грамоте обучена. Потому что мать умерла рано и некому было меня деревенским премудростям учить. Потому что я по-другому говорю, не как они. Так какая разница? Будут считать ведьмой – что изменится?
Но отца я послушалась. Не ходила. Долго не ходила. Почти год.
А потом случилось то, что случилось.
Был обычный день. Я пошла в лес за хворостом. Дело к осени, холодало, надо было печь топить. Отошла от деревни недалеко, как вдруг из кустов выскочили они. Те самые мальчишки, что в ведьму камнями кидались. Только подросли, злее стали. В руках – палки, на лицах – та радость, которая бывает только у охотников, когда добычу загоняют.
— А вот и наша грамотейка, — засмеялся вожак, долговязый Петька, сын кузнеца. — Что, Сильвия, книжки читаешь? А мы тебе покажем, как читать, когда кишки по веткам развесим.
Я попятилась. Они окружили. Я бросилась бежать. Они – за мной. Ветки хлестали по лицу, ноги путались в траве, сердце колотилось где-то в горле. Я бежала, сама не зная куда. Лес становился гуще, темнее, а они не отставали, улюлюкали, свистели, травили как зайца.
Я споткнулась о корень, упала, разодрала колено в кровь. Вскочила, побежала дальше. И вдруг поняла, куда меня ноги несут. К трём старым дубам. К опушке.
Может, я и сама не заметила, как вбила в себя эту мысль: если кто спасёт, то только она. Та, которую все боятся.
Вылетела на поляну. Увидела избушку – чистенькую, с зелёной дверью, со стеклянными окнами (у нас в деревне окна бычьим пузырём затягивали, а тут – стекло!). Добежать не успела. Петька догнал, схватил за косу, дёрнул, повалил на землю.
— Ну всё, — прохрипел он, замахиваясь палкой. — Сейчас мы тебя поучим, как с ведьмами знаться.
Я зажмурилась. Палка не опустилась.
Вместо удара – тишина. И вдруг такой визг, будто поросят режут! Открываю глаза. Петька летит в кусты, сам не свой, глаза бешеные, штаны мокрые. А за ним и остальные, кто куда, через кусты, через овраги, лишь бы прочь.
Я медленно повернула голову.
Она стояла за моей спиной. Ведьма. Только не такая, как тогда на дороге. Глаза её горели. Не светились, нет. Именно горели – чёрным огнём, который видно даже днём. Волосы, распущенные, шевелились, будто от ветра, хотя ветра не было. Воздух вокруг неё дрожал. И такая сила от неё шла, что я поняла: вот она, смерть.
— Не бойся, девочка, — сказала она.
И голос у неё был тёплый, спокойный. Как тогда, у дороги.
— Я не причиню тебе вреда.
Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. А огонь в глазах погас. Волосы улеглись. Осталась просто женщина в льняном платье, немолодая, но красивая. Седая прядь у виска стала заметнее. И добрые, усталые глаза.
— П-правда? — выдавила я.
— Правда, — ответила она. — Вставай. У тебя колено разбито и платье порвано. Пойдём ко мне, умоешься, чаю попьёшь. А вечером я провожу тебя домой.
И она протянула мне руку. Я взялась за неё и поднялась. Рука у неё была тёплая, сухая, сильная.
И мы пошли к избушке с зелёной дверью. Я оглянулась на лес, где скрылись мальчишки. Теперь я знала, что они ко мне не подойдут. Никогда. И от этого на душе стало... легко.
А впереди был дом. Там, внутри, за этой дверью, меня ждали книги. Много книг. И ответы на вопросы, которые я ещё не научилась задавать.
Я не знала тогда, что этот день изменит всё. Что я больше никогда не буду прежней Сильвией, дочерью воина, деревенской изгоем. Что у меня появится наставница. И что однажды мне придётся понять то, что поняла она – зачем жить и зачем умирать.
Но это потом. А пока мы просто шли к дому. И осеннее солнце пробивалось сквозь тучи, освещая нам путь.
После того дня всё как-то переменилось. Только не сразу, а постепенно, как вода в реке поворачивает – вроде всё та же река, а течение уже другое.
Домой ведьма меня проводила, как обещала. Шли молча, лесом, вдоль оврага, а потом полем. У самой околицы она остановилась.
— Дальше я не пойду, — сказала она. — Там свои порядки, чужих не жалуют.
— А вы чужая? — спросил я.
Она усмехнулась уголком губ.
— Для них – да. Да и для себя, признаться, тоже. Иди, Сильвия. Отца не бойся. Скажи, что заблудилась, что сама вышла. Про меня молчи.
Я кивнула и пошла к деревне. Обернулась уже у крайней избы – ведьма стояла на том же месте, смотрела вслед. А потом повернулась и ушла в темноту.
Дома отец встретил хмуро. Я сказала, как велели, – заблудилась, мол, хворост собирала и заплутала, еле к ночи выбралась. Поверил или нет – не знаю. Только пороть не стал, велел ужинать и спать ложиться.
А я лежала на своей лавке, смотрела в потолок и думала о ведьме. О её глазах, которые горели чёрным огнём. О книгах, что обещала показать. О том, как мальчишки разбежались, даже не прикоснувшись ко мне. И странное дело – страха не было. Только любопытство, острое, как нож, и какое-то новое, незнакомое чувство: будто я не одна.
Прошла неделя. Я в лес не ходила, боялась, что мальчишки опять нападут. Да и отцу помогала по хозяйству – картошку копали, дрова на зиму готовили. Но думала о ней каждый день.
А потом встретила Петьку.
Он шёл с удочками к реке, увидел меня и... перешёл на другую сторону улицы. Отвёл глаза и прибавил шагу. Я сначала не поверила. Петька – первый задира, гроза всех девчонок и малышни – обходит меня стороной. На следующий день его дружков встретила – та же история. Смотрят в землю, плечами жмутся и проходят мимо, будто меня и нет.
До меня дошло не сразу. А когда дошло – стало и смешно, и странно. Они ведь не меня испугались. Они её испугались. Той силы, что встала за моей спиной. И теперь эта сила как щит меня оберегала, хотя я о том не просила.
К зиме я решилась.
Отец уехал в город за припасами, на три дня. Я осталась одна. Дел переделала, печь истопила, скотину накормила. А на второй день, когда мороз чуть отпустил и выглянуло бледное солнце, надела тулупчик, повязалась платком и пошла в лес.
Тропинку к трём дубам я запомнила хорошо. Лес стоял тихий, снежный, только ветки иногда потрескивали от мороза. Шла я долго, ноги в валенках устали, но остановиться боялась – вдруг назад поверну, вдруг духу не хватит.
Избушку увидела издали. Из трубы вился дымок, на окнах мороз нарисовал узоры, а зелёная дверь так и манила ярким пятном на белом снегу. Я подошла к крыльцу и замерла. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь открылась сама.
— Заходи, Сильвия, — раздался из темноты знакомый голос. — Ждала я тебя. Думала, раньше придёшь, да видно, срок такой.
Я переступила порог.
Внутри было тепло и пахло так вкусно, что у меня голова закружилась. Травами пахло, сушёными ягодами, мёдом и ещё чем-то пряным, незнакомым. В печке весело трещали дрова, на столе кипел медный чайник, а в светце горела лучина, хотя на улице был ещё день.
Ведьма стояла у печи и смотрела на меня. Одета просто, по-домашнему, волосы убраны под платок. Лицо спокойное, доброе. Ничего страшного, ничего колдовского. Обычная женщина, каких много. Только глаза – те самые, чёрные, глубокие – смотрели так, будто видели меня насквозь.
— Раздевайся, — сказала она. — Грейся. Чай пить будем.
Я стянула тулуп, размотала платок, топталась у порога, не зная, куда сесть. Ведьма махнула рукой на лавку у стола.
— Садись, не бойся. Я не кусаюсь. И варево своё в чай не подмешиваю. Просто чай, с мятой.
Она разлила по кружкам – из тонкого белого фарфора, каких я отродясь не видывала – золотистый напиток. Поставила передо мной плошку с мёдом и банку с вареньем – земляничным, пахучим, с целыми ягодами.
— Пей, — сказала она.
Я пила. Чай обжигал губы, но был вкусный, не чета нашему, из сушёной моркови. Мёд таял во рту, варенье напоминало о лете. Я согревалась и потихоньку переставала дрожать – то ли от холода, то ли от страха.
Ведьма сидела напротив, пила чай маленькими глотками и смотрела на меня. Не тяжело, не давяще. Спокойно. Будто у неё впереди целая вечность.
— Насмотрелась? — спросила она наконец.
Я покраснела и уткнулась в кружку.
— Не смущайся, — сказала она. — Любопытство – не порок, а начало познания. Ты зачем пришла?
Я подняла глаза.
— Вы обещали книги показать.
Она улыбнулась. Тепло так, по-настоящему.
— Помню. Я всё помню, Сильвия.
Она встала, подошла к шкафу – огромному, во всю стену, до самого потолка. Я раньше и не заметила его, всё на печь смотрела да на стол. А тут ахнула. Шкаф был забит книгами. Кожаные корешки, потрескавшиеся, с золотыми буквами, и новые, в твёрдых переплётах, и совсем старые, перевязанные бечёвкой. Столько книг я в жизни не видела. Даже в городе, куда отец меня брал два раза, в лавке у купца столько не было.
Ведьма провела рукой по корешкам, будто гладила живое, и вытащила одну книгу. Толстую, тяжёлую, в тёмной коже.
— Держи. Начни с этого.
Я взяла книгу дрожащими руками. Открыла. Буквы были старые, печатные, с вычурными завитушками, но я разбирала. Отец научил меня читать рано, жалел, что мать не увидит, как дочь грамоту осилила.
— «Трактат о сути вещей и окружающем мире», — прочитала я вслух. Подняла глаза на ведьму. — А где заклинания? Где про колдовство?
Она села напротив, сложила руки на столе.
— Чтобы управлять силами природы, нужно научиться их понимать. Нельзя построить дом, не зная свойств дерева. Нельзя вырастить хлеб, не зная, что такое земля. То же и с силами. Начни с самого начала. Прочитай. Поймёшь – пойдём дальше.
Я вздохнула, уткнулась в книгу и начала читать.
Сначала было трудно. Слова казались чересчур мудрёными, мысли – слишком сложными. Но чем дальше я читала, тем понятнее становилось. Книга рассказывала про то, почему идёт дождь, почему дует ветер, почему день сменяет ночь, а зиму – весна. Просто и ясно, без всяких чудес. Оказывается, в мире всё устроено по своим законам, и эти законы можно понять.
Я читала и забывала, где нахожусь. Солнце за окном двигалось, тени от деревьев удлинялись, а я всё сидела, водя пальцем по строчкам. Иногда поднимала голову, чтобы спросить о чём-то, и ведьма отвечала – коротко, понятно, будто семена в борозды бросала.
Оторвалась я, только когда в животе заурчало, а за окном уже начало темнеть.
— Ой, — сказала я испуганно. — Мне же домой надо.
— Надо, — согласилась ведьма. — Провожу.
Она оделась, накинула платок, и мы вышли. Шли быстро, снег поскрипывал под ногами, в небе зажигались первые звёзды. У околицы она остановилась.
— Завтра приходи, — сказала она. — Если хочешь. Поможешь мне травы разобрать, заодно и почитаешь.
— Хочу! — выпалила я и сама удивилась своей смелости.
Она кивнула и исчезла в темноте. А я побежала домой, счастливая и немного испуганная этим счастьем.
На следующий день я пришла снова. И через день. И через неделю. Так и повелось: чуть свет я управлялась по хозяйству, хватала узелок с едой – брать у ведьмы угощение отец запретил бы, а свой хлеб – можно – и бежала в лес.
Отец сначала хмурился. Спрашивал, куда хожу. Я говорила – в лес, за грибами да ягодами, хоть какие грибы зимой? Но он молчал. Может, догадывался. Может, боялся спросить прямо, чтобы не услышать правду. А может, та ведьмина защита и на него действовала – чуял, что дочери лучше при ней, чем в деревне, где только косые взгляды да шепотки за спиной.
В избе у ведьмы я узнала многое. Не только из книг. Мы вместе разбирали травы – сухие стебли, листья, коренья, и она рассказывала, что от чего помогает. Я училась различать их по запаху, по цвету, по тому, как они ломаются. Училась заваривать отвары, смешивать составы, сушить и хранить.
— Всему своё время, — говорила она. — Есть время собирать, есть время сушить, есть время использовать. Трава, сорванная не в срок, – пустая трава. Силы в ней нет.
Я слушала и запоминала. И чувствовала, как мир вокруг становится другим. Не враждебным лесом, где водятся звери и можно заблудиться, а огромной кладовой, полной тайн и знаний. Каждая травинка, каждый камешек, каждая капля воды что-то значили, для чего-то годились.
Один раз я спросила про тех мальчишек. Про то, как она их прогнала.
— Я ничего не делала, — ответила ведьма. — Просто показала им то, что они во мне видели. Они же меня боялись не за то, какая я есть, а за то, какой себе представляли. Вот я и стала для них на миг той, кого они боятся. Страх – сильное чувство. Он может и убить, и спасти. Всё зависит от того, кто им управляет.
— А вы управляете? — спросила я.
— Я учусь, — просто ответила она. — Всю жизнь учусь. И тебе советую.
Как-то раз я спросила, как её зовут. Она тогда перебирала корешки у окна, прищурившись на бледное зимнее солнце. Помолчала, потом ответила:
— Ты узнаешь, когда придёт время. Пока можешь звать меня наставницей. Или просто – тётенькой, если так привычнее.
Я выбрала «наставница». Это слово казалось мне красивым и правильным. Учителей в деревне не было, грамоте меня отец обучил, а тут – настоящая наставница, как в старых книгах про рыцарей и мудрецов.
Весна пришла незаметно. Снег осел, почернел, побежали ручьи, а потом вдруг всё зазеленело, зацвело, запело. В избе у наставницы теперь всегда было открыто окно, и ветер носил по комнате запахи пробудившегося леса. Мы собирали первые травы – молодую крапиву, сныть, берёзовые почки. Руки пахли зеленью, голова кружилась от весны и от новых знаний.
Я стала замечать, что деревенские на меня смотрят иначе. Не то чтобы лучше, нет. Но с какой-то опаской, что ли. Будто я уже не просто странная дочка странного мужика, а что-то большее. Матери подзывали детей, когда я проходила мимо. Мужики замолкали и отводили глаза. Только староста однажды остановил меня у колодца.
— Ты это, — сказал он, мусоля шапку в руках. — Ты того... Передай там... Ну, ей. Что спасибо, значит. За прошлый год. У меня же тогда двойня родилась, здоровые оба. Ты передай.
И ушёл быстро, не дожидаясь ответа.
Я передала. Наставница выслушала и ничего не сказала. Только улыбнулась чему-то своему.
— А вы не ждали благодарности? — спросила я.
— Не ждала, — ответила она. — От людей вообще не стоит ничего ждать, Сильвия. Ни хорошего, ни плохого. Они такие, какие есть. Делают что могут. Кто-то благодарит, кто-то злится, кто-то боится. Это их дело. Моё дело – своё делать.
— И какое оно, ваше дело?
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Помогать, — сказала она. — Всем, кто просит. И даже тем, кто не просит, если вижу, что нужна помощь. Это мой путь. И, видно, твой тоже.
Я тогда не поняла до конца. Но запомнила. И уже тогда, весной, в том старом доме на опушке, начала догадываться, что всё это неспроста. Что наставница готовит меня к чему-то большему, чем просто умение травы собирать.
А потом пришла осень. И всё изменилось.
Осень в тот год пришла рано. Ещё в конце августа ветер потянул с севера холодом, листья на берёзах пожелтели в одночасье, а по ночам лужи затягивало тонким ледком. Наставница говорила, что это к тяжёлому году. Я тогда не придала значения её словам – мало ли что старые люди говорят, у них всегда всё к худу.
В середине сентября из города вернулись двое – братья Клыковы, Иван да Пётр. Уходили они на заработки ещё весной, плотничали где-то на стройках, а вернулись худые, жёлтые, с кашлем да лихорадкой. Думали, отлежатся, поправятся – не вышло. Через неделю Иван умер, а за ним и Пётр. А ещё через две недели слегла вся деревня.
Болезнь та была ни на что не похожа. Начиналась с кашля, сухого, надсадного, будто человек лёгкими наружу хотел вывернуться. Потом поднимался жар, такой сильный, что больные начинали бредить, метаться, срывать с себя одежду. А через несколько дней, если не помирали, на теле выступали чёрные пятна – и тогда уж точно конец.
Деревенский лекарь, дед Фрол, лечил как умел – кровь отворял, банки ставил, травы запаривал. Ничего не помогало. Он и сам слег одним из первых. Помню, как бабка его, Фёкла, прибежала к нам на рассвете, билась головой о косяк, выла: "Помирает, помирает Фролушка, спасите, люди добрые!". А кто спасёт, когда люди добрые сами по углам сидят, от каждого чиха шарахаются?
Дед Фрол умер через три дня. И с ним вместе умерла последняя надежда деревенских на лекарство.
Отец мой тоже заболел. Крепкий был мужик, воин, не раз в стычках бывал, раны получал – а тут слёг в один день. Я поила его отварами, что у наставницы научилась делать, обтирала уксусом, жгла в печи можжевельник – всё как она велела. Но сама к ней не шла. Не могла оставить отца одного.
А в деревне творилось страшное. Мёртвых не успевали хоронить – хоронить было некому. Живые боялись выходить из домов, но и в домах их настигала смерть. Крысы, которых развелось видимо-невидимо, бегали по улицам, не боясь людей. А следом за крысами шла зараза.
На третьей неделе, когда отец уже еле дышал, а у меня самой начал побаливать горло, я решилась. Накинула тулуп, заперла дверь и побежала в лес, к трём дубам. Бежала и плакала – от страха, от бессилия, от того, что не знала, застану ли наставницу живую. Вдруг и её болезнь достала?
Избушка стояла на месте. Из трубы валил дым – густой, чёрный, не как обычно. Я влетела в сени, распахнула дверь и застыла.
Внутри всё было заставлено склянками, горшочками, пучками трав. На столе, на лавках, даже на полу – книги, раскрытые, заложенные тряпичными лоскутками. Посреди всего этого сидела наставница. Я её сначала не узнала. Лицо осунулось, почернело от усталости, под глазами круги, а волосы... волосы, которые ещё летом были чёрными с редкой сединой, теперь стали белыми почти все.
Она подняла на меня глаза. В них горел тот самый огонь – чёрный, страшный, но сейчас он не пугал, а говорил о том, сколько сил она уже потратила.
— Сильвия, — сказала она хрипло. — Хорошо, что пришла. Поможешь.
— Наставница, — я шагнула к ней, чуть не наступив на какую-то банку. — Что тут у вас? Вы ищете лекарство?
— Ищу, — она провела рукой по лицу, разгоняя усталость. — Уже третьи сутки ищу. Почти нашла. Осталось немного.
— А вы... вы ели хоть? Спали?
Она посмотрела на меня и вдруг улыбнулась. Так странно, будто сквозь сон.
— Успеется. Помогай.
И мы начали работать.
То, что я делала в избе до этого, было игрой в сравнении с тем, что началось теперь. Наставница диктовала – я смешивала, растирала в ступке, процеживала, сушила, снова смешивала. Травы, коренья, смолы, какие-то порошки в баночках, названия которых я слышала впервые. Наставница то и дело заглядывала в книги, сверялась, чертила углём на дощечке какие-то знаки. Глаза её горели всё ярче, а лицо становилось всё бледнее.
На вторые сутки я провалилась в сон прямо за столом, уткнувшись лицом в раскрытую книгу. Разбудил меня запах – резкий, кислый, незнакомый. Наставница стояла у печи и держала в руках небольшой глиняный горшочек, из которого шёл пар.
— Получилось, — сказала она тихо. — Получилось, Сильвия.
Я вскочила, подбежала. В горшочке была бурая густая жидкость, пахнущая так, что глаза щипало.
— Это оно? Лекарство?
— Оно, — наставница поставила горшочек на стол и вдруг покачнулась. Я подхватила её под руку, усадила на лавку. Рука у неё была горячая и сухая, как береста.
— Наставница, вам плохо?
— Всё хорошо, — сказала она, но голос звучал слабо. — Теперь надо варить. Много. Столько, чтобы хватило на всех.
— На всех? — я посмотрела на неё. — Наставница, они же вас... они же камнями в вас кидались. Они вас ведьмой называют и детям запрещают с вами разговаривать. Зачем вам это?
Она помолчала, глядя куда-то в окно, за которым уже светало.
— Ты так и не поняла, девочка, — сказала она наконец. — Дело не в них. Дело во мне. Я это могу. Я знаю, как это сделать. Если я не сделаю – кто сделает?
— Пусть сами! — выкрикнула я, и слёзы брызнули из глаз. — Пусть сами как-нибудь! Они не заслужили, чтобы вы за них умирали!
— Тише, тише, — наставница погладила меня по голове. Рука у неё дрожала. — Никто не умирает. Просто надо работать. Пойдём, поможешь мне.
Мы варили лекарство три дня. Почти без сна, без еды, только отвар из шиповника, который я заставляла наставницу пить насильно. За это время сготовили двадцать больших бутылей – стеклянных, глиняных, какие нашлись. Наставница слабела на глазах. К концу третьего дня она уже не могла стоять – сидела на лавке и только смотрела, как я разливаю готовое снадобье, и изредка поправляла.
— Теперь неси в деревню, — сказала она. — Каждому, у кого жар и кашель, давать по ложке утром и вечером. Кто уже с пятнами – по две ложки. Если без сознания – разжимать зубы и вливать понемногу. Поняла?
— Поняла, — я кивнула. — А вы?
— Я отдохну. Иди.
Я взяла две бутыли, сунула в заплечный мешок и побежала в деревню.
Первым, кому я дала лекарство, был мой отец. Он уже почти не дышал, лицо горело, на груди проступили тёмные пятна. Я разжала ему зубы ложкой, влила снадобье. Он закашлялся, забился, но проглотил. Я сидела рядом, гладила по голове и ждала.
К вечеру жар спал. Отец открыл глаза и сказал: "Пить". Я заплакала от радости, напоила его водой и побежала к соседям.
Дальше было как в страшном сне. Я ходила от дома к дому, раздавала лекарство, вливала в пересохшие рты, уговаривала, угрожала, упрашивала. Люди смотрели на меня как на привидение. Кто-то отворачивался, кто-то крестился, но лекарство брали. Смерть была страшнее предрассудков.
Когда бутыли кончились, я бежала в лес, к наставнице. Она сидела там же, где я её оставила – на лавке у стола. Глаза закрыты, лицо белое как мел. Я испугалась, дотронулась – тёплая, жива. Открыла глаза.
— Всё? — спросила слабо.
— Нет, половины ещё. Я за новой порцией.
Она кивнула и попыталась встать. Я усадила её обратно.
— Лежите. Я сама. Только скажите, что делать.
И она сказала. Я варила сама, под её присмотром. Она только смотрела и изредка шептала: "Ещё немного... теперь убавь огонь... добавь той травы, что на верхней полке...".
На седьмой день эпидемия пошла на спад. Новых больных не появлялось, а те, кто пил лекарство, начинали поправляться. Я обошла всю деревню. Даже тех, кто проклинал меня и наставницу последними словами, я поила этим бурым вонючим снадобьем. Потому что так велела наставница. Потому что это был её путь.
Отец мой поднялся на ноги через две недели. Ходил по избе, держась за стены, кашлял, но жил. Я рассказала ему всё. Про наставницу, про лекарство, про то, что без неё умерли бы все. Отец долго молчал, потом сказал:
— Сходи к ней. Поклонись от меня. И скажи, что я... что мы все... в долгу перед ней.
— Она не за долг делала, — ответила я. — Она по-другому не могла.
Отец посмотрел на меня долгим взглядом и ничего не сказал.
Когда последний больной в деревне пошёл на поправку, я пошла в лес. Несла гостинец – хлеб, мёд, сушёные яблоки. Думала, обрадуется наставница, поест, отдохнёт. Входила в избу с улыбкой.
И замерла на пороге.
Наставница сидела за столом. Всё так же, как я оставила её несколько дней назад. Но теперь она была в чёрном платье – строгом, глухом, до самого горла. И волосы её, все до одного, стали белыми, как первый снег.
Она подняла на меня глаза. Они всё так же горели чёрным огнём. Но теперь этот огонь был последним.
— Заходи, Сильвия, — сказала она тихо. — Я тебя ждала.
Я вошла в избу и остановилась у порога. Воздух внутри был какой-то другой – прозрачный, звенящий, будто перед грозой. Свет лучины дрожал, отбрасывая на стены длинные тени, и в этом неровном свете наставница казалась не живым человеком, а статуей – белой, неподвижной, высеченной из камня.
— Подойди, — сказала она.
Я подошла. Села рядом на лавку, взяла её руку в свои. Рука была холодная, сухая, лёгкая, как птичье крыло.
— Наставница, что с вами? Вы больны? Вам тоже нужно лекарство? Я сделаю, вы только скажите какое.
Она покачала головой. Чуть-чуть, едва заметно.
— Нет, Сильвия. Лекарство мне уже не поможет. Я отдала слишком много сил. Тело больше не может удерживать дух.
Я смотрела на неё и не понимала. Вернее, понимала, но отказывалась верить. Не может быть. Не сейчас. Не после того, как мы столько сделали, стольких спасли.
— Я пойду к знахарю в соседнюю деревню, — заговорила я лихорадочно. — Или в город, там есть лекари, настоящие, они учились, у них книги...
— Сильвия, — перебила она. Голос у неё был слабый, но спокойный. — Ты же умная девочка. Ты всё понимаешь. Не надо.
Я замолчала. В горле стоял ком, глаза щипало от слёз, но я сдерживалась. Нельзя плакать. Не сейчас.
— Пойдём, — сказала наставница. — Проводи меня.
— Куда?
— Туда, где всё закончится. Помоги мне встать.
Я подхватила её под руку, помогла подняться. Она была лёгкая, почти невесомая. В чёрном платье, с белыми волосами, рассыпавшимися по плечам, она походила на тень, на отражение в тёмной воде. Мы вышли из избы.
На улице занимался рассвет. Небо на востоке только начинало светлеть, наливалось персиковым, розовым, алым. Звёзды ещё горели, но уже бледно, будто догорали. Воздух был свежий, холодный, пахло прелыми листьями и близкими холодами.
— Туда, — наставница кивнула на тропинку, уходящую в лес. Ту самую, по которой я ходила к ней столько раз. Но сейчас мы свернули с неё, пошли другой – узкой, заросшей, почти незаметной среди кустов и деревьев.
Мы шли медленно. Наставница часто останавливалась, переводила дух, опиралась на мою руку. Я чувствовала, как дрожит её тело, как тяжело ей даётся каждый шаг. Но она шла. Упрямо, молча, глядя только вперёд.
Лес редел, деревья расступались. И вдруг мы вышли на край утёса.
Я никогда не была здесь раньше. Никто из деревенских, наверное, не бывал. Высокий каменный обрыв нависал над морем леса, который расстилался внизу, насколько хватало глаз. Тёмно-зелёный, почти чёрный в предрассветных сумерках, он уходил к горизонту, где уже разгоралась заря. А далеко-далеко, на самой границе неба и земли, виднелась тонкая полоска гор, подсвеченная снизу алым.
Наставница остановилась у самого края. Ветер трепал её белые волосы, раздувал подол чёрного платья. Она стояла прямо, не шатаясь, и смотрела на восход.
— Красиво, — сказала она тихо. — Я всегда любила это место. Приходила сюда, когда становилось тяжело. Смотрела на этот край, где небо встречается с землёй, и думала, что там, за ним, что-то есть. Что-то большее.
Я стояла рядом и смотрела туда же. У меня не было слов. Только боль и неправильность происходящего.
— Не бойся, — сказала наставница, будто прочитав мои мысли. — Это не страшно. Это как уснуть после долгого дня. Только просыпаться уже не надо.
— Наставница... — голос мой сорвался. — Я не хочу. Я не готова.
— Готова, — она повернулась ко мне. Глаза её горели – в последний раз так ярко, так сильно. — Ты готова, Сильвия. Я всё тебе отдала. Всё, что знала, всё, что умела. Теперь твой черед.
— Мой черед – что?
— Идти дальше. По тому же пути.
Я молчала. Слёзы текли по щекам, и я не могла их остановить. Да и не хотела.
— Зачем? — спросила я наконец. — Зачем вы потратили столько сил? Зачем отдали жизнь ради тех, кто вас ненавидит? Кто камнями в вас кидался и детей натравливал? Они же не благодарят, они же... они даже спасибо не сказали. Я сама слышала, как бабы на колодце говорили: «Ведьма, она и есть ведьма, небось, сама эту заразу и наслала, а теперь вроде как лечит, чтоб мы ей поверили». Вы слышите? Они вас до сих пор винят!
Наставница слушала меня, не перебивая. А когда я замолчала, задыхаясь от гнева и обиды, улыбнулась – той самой грустной улыбкой, которую я видела в день нашей первой встречи.
— Милая моя девочка, — сказала она. — Ты ещё так молода. Тебе кажется, что главное – это благодарность, признание, доброе слово. А на самом деле... на самом деле есть только путь.
— Какой путь?
— Тот, который ты выбрала. Или который выбрал тебя. Я не знаю, как это объяснить. Но есть вещи, которые ты делаешь не потому, что тебя за это похвалят или накажут. А потому, что не делать их ты не можешь. Потому что это – ты. Понимаешь?
Я кивнула сквозь слёзы. Наверное, понимала. Немного.
— Когда я увидела, что в деревне мор, я не думала о том, как ко мне относятся. Я думала о том, что могу помочь. И если бы я не помогла, я бы перестала быть собой. Я бы предала себя. А это страшнее любой неблагодарности.
— Но они же...
— Они такие, какие есть, — перебила она. — Им страшно. Они не знают, как устроен мир, и боятся всего, чего не понимают. Я для них – непонятное, значит, страшное. Так было всегда. Так будет. Но это не значит, что надо отвечать злом на зло. Потому что тогда ты станешь такой же, как они. А ты другая, Сильвия. Ты моя ученица.
Солнце уже почти показалось из-за гор. Край неба полыхал алым и золотым, и в этом свете наставница казалась прозрачной, почти невидимой.
— Знаешь, — сказала она вдруг. — Мы не всегда те, кем хотим быть. Но мы всегда те, кем не можем не быть. Это главное, что я поняла за свою долгую жизнь. Не мы выбираем путь. Путь выбирает нас. А наше дело – пройти его до конца. Достойно.
— Я постараюсь, — прошептала я.
— Постарайся. И ещё... помни, что путь не кончается. Он только переходит к другому. Когда-нибудь придёт тот, кто захочет идти по нему за тобой. Не прогони. Не откажи. Впусти и научи, как я тебя учила.
Я кивнула. Слова застревали в горле.
Наставница повернулась к восходящему солнцу. Оно уже показало краешек, залило всё вокруг золотым светом. Ветер стих. Стало очень тихо, будто весь мир замер в ожидании.
— А теперь прощай, — сказала она. — И вот ещё что... Меня зовут Агата.
— Агата, — повторила я. — Красивое имя.
— Носила его долго, — она улыбнулась. — Пора и честь знать.
Солнце поднялось над горами. Яркий луч ударил прямо в лицо наставнице. И в этот миг она стала рассыпаться.
Не упала, не исчезла. Именно рассыпалась – на тысячи мельчайших частиц, на светящуюся пыль, на утренний туман. Белые волосы, чёрное платье, руки, лицо – всё это вдруг стало прозрачным, рассыпалось в воздухе, смешалось с золотым светом восходящего солнца.
Я зажмурилась от яркости. А когда открыла глаза – на утёсе никого не было. Только ветер, только трава под ногами, только бескрайний лес внизу и солнце, поднимающееся над миром.
Я стояла одна на краю утёса. И плакала. Плакала так, как не плакала никогда в жизни – навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь. Слёзы текли по щекам, падали на траву, смешивались с утренней росой. Я оплакивала наставницу. Я оплакивала себя. Я оплакивала всё, что было и всё, что прошло.
А потом сквозь слёзы я увидела. В том месте, где только что стояла Агата, остался маленький уголёк. Чёрный, блестящий, будто обожжённый камень. Я нагнулась, подняла. Он был тёплый, чуть горячий, и от него шла сила – та самая, которую я привыкла чувствовать в избе, рядом с наставницей.
Я сжала уголёк в кулаке и подняла глаза к солнцу.
— Спасибо, Агата, — сказала я вслух. — Я не подведу.
И пошла обратно. В лес, к избе, к новой жизни, которая начиналась сегодня с этим восходом.
Всю дорогу я думала о её словах. О пути, который выбирает нас. О том, что надо быть собой, даже если это трудно. О том, что когда-нибудь придёт тот, кто захочет идти за мной.
Я шла через лес, и лес встречал меня по-новому. Шептал листьями, указывал дорогу, убирал с пути корни и ветки. Лес признал меня. Не как чужую, не как гостью – как свою.
Когда я вышла к избе, солнце уже поднялось высоко. Избушка стояла на месте, тихая, тёплая, ждущая. Я толкнула дверь – она была не заперта.
Внутри всё осталось по-старому. Только теперь здесь не было Агаты. Была я. И все эти книги, все эти травы, все эти баночки и скляночки теперь ждали меня.
Я прошла по комнате, провела рукой по корешкам книг. Остановилась у стола. На столе лежала раскрытая тетрадь – рукописная, в кожаном переплёте. Я заглянула. Это был дневник. Дневник Агаты. Последняя запись была сделана сегодня, перед рассветом, неровным, дрожащим почерком:
«Сильвия. Моя ученица. Моя наследница. Она придёт на утёс, когда я позову. Она возьмёт уголёк. Она продолжит. Пусть ей будет легче, чем мне. Пусть она найдёт свой путь. Я люблю её».
Я закрыла дневник и села на лавку. И вдруг сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь пустоту в груди пробилась мысль. Чёткая, ясная, спокойная.
Сейчас рассвет. Идеальное время для сбора аконита. А купорос в избушке почти закончился – я сама видела вчера.
Я встала, вытерла слёзы и пошла к двери. Впереди был долгий день. Много дел. И целая жизнь, чтобы пройти свой путь.
В избушку я вернулась только к вечеру. Набрала аконита, нашла в лесу старые шахты, где брали купорос – наставница показывала это место ещё прошлым летом. Работа отвлекла, заставила думать о деле, а не о том, что случилось на утёсе. Но когда я вошла в дом, пустота ударила в грудь с новой силой.
Я зажгла лучину, постояла посреди комнаты, не зная, за что взяться. Всё было на своих местах. Книги в шкафу, травы под потолком, баночки на полках. И никого, кто сказал бы: «Садись, Сильвия, чай пить будем».
Ночь я просидела за столом, перечитывая дневник Агаты. Она писала его много лет. Там были рецепты, заметки о травах, наблюдения за погодой и за людьми. И были слова, обращённые ко мне – она знала, что я буду это читать. Писала о том, как учила меня, как радовалась моим успехам, как боялась, что не успеет передать всё. Успела. Почти всё.
Под утро я задремала, положив голову на раскрытую тетрадь. А когда проснулась – солнце уже стояло высоко, и надо было идти в деревню. К отцу.
Дорога через лес показалась недолгой. Лес теперь и правда был своим – я слышала его, понимала без слов. Где пробежал заяц, где птица свила гнездо, где скоро пойдут грибы – всё это я знала, будто лес сам рассказывал.
В деревне меня встретили, как всегда, – косыми взглядами и шёпотом. Только теперь в этих взглядах было не презрение, а страх. Меня боялись. Так же, как боялись Агату. Я прошла по улице, и люди шарахались в стороны, дети прятались за юбки матерей. Никто не сказал спасибо за спасение. Никто не подошёл, не спросил, как я. Только староста, тот самый Ермил, чью жену когда-то Агата от бесплодия вылечила, перехватил меня у колодца.
— Ты это... — замялся он, теребя шапку. — Ведьма-то... ну, та, что в лесу... померла, слышь?
— Померла, — сказала я.
Он перекрестился.
— Ну и ладно. Туда ей и дорога. А ты теперь... ты как?
— Я теперь там жить буду, — ответила я. — В её избе.
Ермил отшатнулся, будто я ударила его.
— Спятила? Люди ж сожгут! Скажут, новая ведьма объявилась.
— Пусть скажут, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Если бы не ведьма, вы бы все сейчас в земле лежали. И ты, и твои двойняшки, и вся деревня. Помни об этом, когда соберётесь жечь.
Он побледнел, попятился и ушёл, не сказав больше ни слова.
Отец встретил меня на пороге. Он уже оправился от болезни, ходил хоть и с палкой, но твёрдо. Увидел меня, втянул в избу, закрыл дверь.
— Где была? — спросил хмуро. — Третий день тебя нет.
— У неё была, — сказала я. — У наставницы.
— У ведьмы, — поправил он. — Говори как есть.
— У наставницы, — повторила я упрямо. — Она умерла, отец. Похоронила я её. И теперь... теперь я туда вернусь.
Он долго молчал. Сел на лавку, сжал руками колени.
— Думаешь, я не знал? — спросил наконец. — Думаешь, не видел, куда ты бегаешь каждый день? Видел. И молчал. Потому что знал: тебе это надо. Ты не как все, Сильвия. Ты в меня пошла – я тоже среди своих чужим был, потому что с мечом управляться умел, а они только сохой. А ты с книгами. И с ней.
— Прости, — прошептала я.
— За что простить? — он поднял на меня глаза. — Ты мне жизнь спасла. И не только мне. Ты по ночам бегала, в избы входила, где мор, где смерть, и поила людей этой гадостью, что вы с ней наварили. Я видел. Соседка тётка Глафира рассказывала, как ты её дочку отходила, когда та уже синела вся. Спасибо тебе никто не сказал? Ну и пусть. Я скажу.
Он встал, подошёл и обнял меня. Крепко, по-мужски, как в детстве не обнимал.
— Иди, дочка, — сказал он. — Иди, если это твой путь. Я тебя не держу.
— А вы? — спросила я сквозь слёзы. — Вы один останетесь?
— Я не один, — усмехнулся он. — У меня ружьё, у меня хозяйство. И дочь, которая в любой момент поможет, если что. Я ж знаю, ты не бросишь.
— Не брошу, — пообещала я.
Сборы были недолгими. Моих вещей в отцовском доме было немного – смена белья, тёплый платок, гребень да пара книжек, что отец привозил из города. Я сложила всё в узелок, поцеловала отца в щёку и вышла.
Деревня провожала меня взглядами из-за занавесок. Кто-то крестился, кто-то шептал проклятья, кто-то просто смотрел. Я шла не оглядываясь. Там, впереди, был лес. А в лесу – мой дом.
Первое время было трудно. Очень трудно. Каждое утро я просыпалась и ждала, что сейчас войдёт Агата, поставит чайник, скажет: «Вставай, соня, дел много». Но никто не входил. Я вставала сама, топила печь, заваривала чай – тот самый, с мятой, которому она меня научила. И шла делать дела.
А дел было много. Травы надо было собирать, сушить, раскладывать. Книги читать и перечитывать, делая пометки на полях. Рецепты проверять, запоминать, записывать свои. И ждать.
Я знала, что рано или поздно ко мне придут. Так же, как приходили к ней. За помощью, за советом, за лекарством. Первое время никто не шёл – боялись. Но потом случилось то, что должно было случиться.
У старосты Ермила дочка заболела. Лет пяти, кудрявая, шустрая – я её помнила, она всегда на меня глазела из-за отцовской спины. Заболела сильно, с жаром, с кашлем. Ермил к фельдшеру в город ездил – тот руками развёл, ничего не понял. А дочка хуже день ото дня.
И вот ночью – стук в дверь. Я открыла. На пороге стоял Ермил, бледный, с трясущимися губами, и держал закутанный в одеяло маленький сверток.
— Помоги, — сказал он. — Я знаю, ты можешь. Ты у неё училась. Помоги, ради Христа. Век должником буду.
Я взяла девочку на руки. Тяжёлая, горячая, дышит с хрипом. Положила на лавку, развернула – всё тело в пятнах. Та же болезнь, что косила деревню прошлой осенью. Только теперь я знала, как её лечить.
— Жди здесь, — сказала я Ермилу. — И молись, если умеешь.
Девочка поправилась. Через неделю уже бегала по избе, смеялась, просила есть. Ермил принёс мне мешок муки, кадушку мёда и деньги – отказываться я не стала. Не потому что жадная, а потому что так Агата учила: помощь бескорыстна, но если дают – бери. Людям легче, когда они долг отдают.
После этого слух пошёл по деревне: новая ведьма лечит. И потянулись. Кто с зубами, кто с животом, кто с тоской сердечной. Кому приворотное, кому отворотное, кому просто поговорить. Я никому не отказывала. Как она учила.
Год прошёл. Я обжилась в избушке, прибрала всё, разобрала книги по полкам, дневник Агаты держала под подушкой. Лес стал мне домом, деревня – местом, куда я ходила по делам. Меня по-прежнему боялись, но теперь в этом страхе было уважение. Иногда даже благодарность – редко, но бывало.
Отец приходил раз в месяц. Сидел на лавке, пил чай с мятой, смотрел, как я живу, и кивал довольно.
— Хорошо у тебя, — говорил. — Спокойно.
— Оставайтесь, — предлагала я. — Чего вам одному в пустой избе?
— Не, — отмахивался. — Я человек военный, мне в лесу тоскливо. А в деревне – своя жизнь. Да и привык я уже один. Ты лучше вот что... Ты это... Счастлива ли?
Я думала. Вспоминала Агату, её глаза, её слова. Путь. Наш путь.
— Да, — отвечала я. — Счастлива.
Осенью того года случилось ещё одно событие. Я сидела вечером у окна, перебирала травы, как вдруг почувствовала – кто-то идёт. Не по тропинке, а со стороны болота, где никто не ходит. Чужой, испуганный, маленький.
Я вышла на крыльцо. Уже темнело, в лесу шумел ветер, и на фоне этого шума я различила шаги. А потом увидела – из кустов вышла девочка. Лет семи, худенькая, в разорванном платье, босая, вся в грязи. Увидела меня и замерла.
— Ты кто? — спросила я.
— Я Маруська, — прошептала девочка. — Из Березовки. Меня мамка прогнала. Сказала, что я порченая, потому что вижу то, чего нет. А бабка сказала, что меня в лесу ведьма заберет, и пусть забирает. Вот я и пришла. Заберите меня, тётенька, пожалуйста. Я хорошая, я помогать буду.
Я смотрела на неё и вспоминала себя. Себя, стоящую перед избой Агаты, такую же испуганную, замёрзшую, не знающую, чего ждать.
— Входи, — сказала я. — Раздевайся, грейся. Чай пить будем. С мятой.
Девочка шагнула через порог. А я подняла глаза к небу, где уже зажигались первые звёзды.
— Спасибо, Агата, — прошептала я. — Ты была права. Путь не кончается. Он только переходит к другому.
И пошла в дом, заваривать чай. Впереди была долгая ночь, разговоры, знакомство. А завтра – новый день. И новая ученица.
Когда-нибудь она встанет на этом крыльце и будет ждать ту, кто придёт за ней. А пока – мы просто будем жить. И учиться. И идти своим путём.
Потому что если есть путь, обязательно найдётся тот, кто захочет по нему пойти. Я это знаю теперь точно.
У меня впереди целая вечность, чтобы дождаться.