Я к маме, Люд. Как обычно. Вернусь в воскресенье к вечеру.
Восемь лет. Каждую субботу. Он брал спортивную сумку, кидал туда рубашку, бритву, зарядку — и уезжал. К маме. В Серпухов. Сто километров от нашего Чехова. Там жила Зинаида Фёдоровна, его мать, семьдесят шесть лет, одна в трёхкомнатной квартире на первом этаже. Муж покойный, соседи тихие, кот Барсик.
Я никогда не ездила с ним. В первый год спрашивала — можно мне тоже? Он отвечал — мама устаёт от гостей, ей и одного меня достаточно. Я не обижалась. Свекровь и правда была женщиной замкнутой, нелюдимой. На нашей свадьбе просидела в углу весь вечер, ушла в девять. На рождение Полины — нашей дочери — приехала на третий день, подержала внучку десять минут и уехала обратно. Не злая. Просто — такая.
Костя возвращался по воскресеньям к семи вечера. Уставший, но довольный. Рассказывал — починил маме кран, перевесил карнизы, свозил в поликлинику. Хороший сын. Я даже гордилась. Не каждый мужик в сорок четыре года ездит к матери каждую неделю.
Полине сейчас двенадцать. Она привыкла, что по субботам папы нет. «Папа у бабушки», — говорила она подругам. Нормально. Обычная семья.
А потом в апреле позвонила Зинаида Фёдоровна. Сама. Впервые за полгода. Голос скрипучий, недовольный.
– Людмила, когда Константин приедет? У меня кран течёт третий месяц. Я ему звоню — он трубку не берёт.
Я не поняла. Кран? Третий месяц? Он же у неё каждую субботу.
– Зинаида Фёдоровна, он к вам ездит каждые выходные.
Пауза. Долгая.
– Людмила, я Константина не видела с Нового года.
С Нового года. Четыре месяца. Шестнадцать суббот. Шестнадцать раз он уезжал «к маме» — и шестнадцать раз мама его не видела.
– Может, он заезжает ненадолго? – я цеплялась за что угодно.
– Нет. Не заезжает. Вообще. Я думала — вы поссорились, ему не до меня. Не хотела лезть. Но кран течёт, а Костя трубку не берёт уже две недели.
Я положила трубку. Стояла в прихожей. Его куртка висела на крючке — рабочая, старая, с пятном солярки на рукаве. Я смотрела на эту куртку и не могла двинуться.
Восемь лет. Каждую субботу. «К маме».
Но Зинаида Фёдоровна сказала — с Нового года. Значит, раньше он ездил? Или — раньше тоже не ездил, а свекровь просто не звонила?
Я набрала Зинаиду Фёдоровну ещё раз.
– Скажите, а до Нового года он приезжал?
– Ну, приезжал. Но не каждую неделю, что ты. Раз в месяц, наверное. Иногда реже. Последний год вообще редко стал.
Раз в месяц. Он говорил мне — каждую субботу. Восемь лет. А к матери ездил раз в месяц. Значит, три субботы из четырёх он был — где?
Вечером я сидела на кухне и ждала. Костя пришёл с работы в семь, как обычно. Котлеты, пюре, чай. Полина делала уроки в комнате.
– Кость, ты в эту субботу к маме едешь?
– Да, как обычно.
Как обычно. Я посмотрела на него. Он ел котлету. Спокойный, обычный, мой муж. Четырнадцать лет вместе. Я знала каждую его привычку — как он чешет бровь, когда думает, как складывает полотенце в три раза, как хмурится на рекламу по телевизору.
Я его не знала совсем.
– Хорошо, – сказала я. – Передавай привет.
Он кивнул. Доел. Пошёл смотреть футбол.
А я сидела и думала — ехать за ним или нет. И если ехать — что я хочу увидеть. И готова ли я это увидеть.
В субботу он уехал в десять утра. Сумка, рубашка, бритва, зарядка. Поцеловал меня в щёку. «К вечеру в воскресенье». Обычный ритуал.
Я подождала пятнадцать минут. Потом позвонила соседке Оле — попросила забрать Полину из музыкалки в два. Оля согласилась. Я села в машину и поехала за ним.
Его серый «Форд» я знала наизусть — номер, царапина на заднем бампере, наклейка «ребёнок в машине», которую Полина прилепила три года назад. Я не следила в прямом смысле — не ехала за ним бампер в бампер. Я просто знала, какой дорогой он обычно ездит в Серпухов. Через Симферопольское шоссе, мимо поворота на Пущино.
Только он не свернул на Серпухов.
Я ехала на расстоянии — машин пять между нами. Он проскочил поворот на Серпухов и поехал дальше. Мимо заправки «Лукойл», мимо торгового центра, мимо поворота на Тарусу. Я ехала за ним сорок минут, потом час. Он свернул с трассы на просёлочную дорогу. Потом ещё раз. Потом — в посёлок. Маленький, ухоженный, дома за высокими заборами. Калужская область. Сто сорок километров от нашего дома.
Он остановился у зелёного забора. Вышел. Достал сумку. И калитка открылась сама — кто-то внутри нажал кнопку. Ждали.
Я припарковалась через два дома. Заглушила мотор. Сидела.
Через забор было видно крышу — коричневая металлочерепица, новая. Двор чистый, плитка, клумбы. Дом не маленький — этаж, мансарда, пристройка. На участке — качели. Детские.
Качели.
У нас с Костей одна дочь, Полина. Двенадцать лет. На качелях она не качается с девяти.
Я просидела в машине два часа. Не могла выйти. Не могла уехать. Не могла позвонить. Смотрела на зелёный забор и считала субботы.
Пятьдесят две субботы в году. Восемь лет. Четыреста шестнадцать суббот. Минус те, что он реально ездил к матери — раз в месяц. Выходит — триста с лишним суббот. Триста суббот он был здесь. За зелёным забором. С кем-то, кто ждал. С кем-то, у кого качели.
В три часа дня из калитки вышла женщина. Невысокая, тёмные волосы, лет тридцать пять. В джинсах и клетчатой рубашке. За руку она вела мальчика. Лет пять-шесть. Светлый. Курносый.
Костя вышел следом. Взял мальчика на руки. Тот обнял его за шею. Привычно. Не стесняясь. Как обнимают папу.
Я тут же поняла всё. Не предположила — поняла. По тому, как мальчик держался за Костину шею. По тому, как женщина смотрела — спокойно, по-домашнему. Без жеманства, без стеснения. Так смотрят жёны, а не любовницы.
Они пошли куда-то втроём. За дом, на задний двор, я не видела. Я завела машину и уехала. Сто сорок километров обратно. Два часа. Я не помню дорогу. Не помню, как ехала. Помню только, что на заправке под Чеховом вышла и простояла у машины минут десять, потому что ноги не слушались.
Дома Полина спросила:
– Мам, ты где была?
– По делам ездила, зая.
– А что бледная такая?
– Устала.
Я легла. Уставилась в потолок. Мальчику лет пять-шесть. Это значит — он родился, когда Полине было шесть или семь. Когда мы с Костей были женаты семь-восемь лет. Когда я думала — у нас нормальная семья.
Мальчик. У моего мужа есть сын. И дом. И женщина в клетчатой рубашке. И качели. Вторая семья. Не интрижка, не случайная связь — семья. С домом, с ребёнком, с субботами.
Триста суббот моей жизни — в этом доме. С ними. А я варила котлеты и гордилась, что муж ездит к маме.
Костя вернулся в воскресенье к семи. Как обычно.
– Привет, Люд. У мамы всё нормально. Кран починил.
Кран. Зинаида Фёдоровна говорила — кран течёт третий месяц, а он трубку не берёт. А Костя — «кран починил». Ровным голосом. Без запинки.
Я не стала говорить в тот вечер. И на следующий день не стала. Мне нужно было подготовиться. Не эмоционально — практически.
Во вторник я сходила к юристу. Бесплатная консультация в городском центре. Объяснила ситуацию. Юрист — молодая женщина, Елена, — спросила:
– Имущество общее есть?
– Квартира трёхкомнатная. В ипотеке. Осталось платить четыре года. Машина — его, оформлена на него. Дача — нет. Гараж — нет.
– Если дойдёт до развода — квартиру будете делить пополам. Ипотечный долг тоже. Алименты на дочь — двадцать пять процентов от дохода.
– А если у него второй ребёнок?
Елена посмотрела на меня.
– Тогда на двоих детей — тридцать три процента. По шестнадцать с половиной каждому.
Шестнадцать с половиной процентов. Моя Полина, которая двенадцать лет думала, что папа у бабушки — шестнадцать с половиной процентов от зарплаты человека, который содержал вторую семью. Я не знала, сколько он тратил на тот дом. На женщину. На мальчика. На металлочерепицу и качели. Но подозревала — немало.
В среду я поехала к Зинаиде Фёдоровне. Впервые за три года. Купила ей торт и яблоки. Починила кран сама — вызвала сантехника, заплатила тысячу двести. Зинаида Фёдоровна сидела на кухне и пила чай. Худая, маленькая, в вязаной кофте.
– Людмила, что случилось?
Я не стала врать. Рассказала.
Зинаида Фёдоровна долго молчала. Потом сказала:
– Я подозревала. Когда он приезжал — от него пахло чужим домом. Стиральный порошок другой. Я не спрашивала. Боялась.
Она заплакала. Тихо, без звука. Просто слёзы по морщинистым щекам.
– Мальчик, говоришь?
– Да. Лет пять-шесть. Светленький.
– Константин в детстве тоже светленький был.
Я обняла свекровь. Впервые за четырнадцать лет. Она не отстранилась.
В пятницу вечером, когда Полина ушла ночевать к подруге, я сказала Косте:
– Я знаю про дом в Калужской области.
Он резал хлеб. Нож остановился на полпути.
– Я знаю про женщину. И про мальчика. Я ездила за тобой в субботу.
Он положил нож. Сел. Потёр лоб обеими руками. Долго. Минуту. Две.
– Люд, я могу объяснить.
– Объясни.
– Это случилось восемь лет назад. Мы тогда с тобой плохо жили, помнишь? Ты после Полины ушла в себя, мне было одиноко. Я познакомился с Мариной. Случайно. На заправке, поверишь? Она спросила, как доехать до Тарусы. Я показал. Слово за слово.
Случайно. На заправке. Восемь лет назад. И за восемь лет он построил дом, родил сына и ни разу — ни разу — не сказал мне.
– Мальчика зовут Егор. Ему шесть.
Егор. У Полины есть брат. Она не знает.
– Ты платишь за тот дом?
– Я его построил, Люд.
– На какие деньги?
– На зарплату. Часть. Я же прорабом работаю, у меня калымы бывают.
Калымы. Я восемь лет считала, что его зарплата — шестьдесят пять тысяч. Откладывали на ипотеку, экономили, Полине в лагерь не каждый год отправляли. А у него — калымы. На дом с мансардой.
– Сколько ты потратил на тот дом?
Он молчал.
– Костя. Сколько?
– Около трёх миллионов. За всё время.
Три миллиона. За восемь лет. Триста семьдесят пять тысяч в год. Тридцать одна тысяча в месяц. А мы с Полиной экономили на школьных обедах.
Я встала. Подошла к окну. Во дворе было темно, только фонарь горел жёлтым. Двор как двор. Качелей у нас не было — Полина выросла.
– Я подаю на развод, – сказала я.
– Люда, подожди. Я люблю тебя. И Полину.
– И Марину. И Егора. Всех любишь. Очень удобно.
– Не надо так.
Я повернулась к нему.
– Костя, ты восемь лет врал мне в лицо. Каждую субботу. Четыреста раз. Ты строил дом другой женщине на деньги, которые мог потратить на нашу дочь. Ты смотрел мне в глаза и говорил — «я к маме, починю кран». А твоя мать сидела одна с текущим краном и боялась тебе позвонить.
Он опустил голову.
– Я не хочу тебя потерять.
– Ты потерял меня триста суббот назад. Просто не заметил.
Он встал и ушёл в комнату. Я осталась на кухне. За стеной было тихо. Во дворе залаяла собака и замолкла.
Полине я сказала на следующий день. Без подробностей. «Папа и мама расстаются. Это взрослое решение. Тебя мы оба любим».
Она спросила одно:
– А к бабушке он правда ездил?
– Иногда.
Она кивнула. Ушла в комнату. Через стенку я слышала, как она плачет. Тихо, в подушку. Двенадцать лет. Её мир треснул.
Прошло четыре месяца. Развод оформили. Квартиру разделили — мне с Полиной две комнаты, ему одна, которую он потом продаст. Ипотеку остаток делим пополам. Алименты — шестнадцать с половиной процентов. Восемь тысяч в месяц. На Полину. Потому что есть ещё Егор.
Костя переехал. Не к Марине — снял комнату в Чехове. Говорит — хочет быть рядом с Полиной. Приходит по средам и субботам. Субботам. Теперь субботы — для дочери. Раньше были для другой семьи.
Полина с ним видится. Сдержанно, коротко. Он водит её в кино, покупает мороженое. Она ест молча. Про Егора он ей не рассказывал. Но она узнает. Рано или поздно — узнает.
Зинаида Фёдоровна звонит мне каждую неделю. Мне, не ему. Говорит — «ты моя невестка, и точка». Я вожу ей продукты раз в две недели. Кран больше не течёт.
Знакомые разделились. Одни — «правильно, восемь лет врал, пусть катится». Другие — «а зачем поехала за ним? Не знала бы — жила бы спокойно. Зачем ребёнку отца забрала? Он бы дальше ездил к маме, ты бы дальше варила котлеты, все были бы при деле». Третьи — «надо было не разводиться, а заставить продать тот дом и вернуть деньги в семью».
А я иногда сижу вечером на кухне, когда Полина уснёт, и думаю про качели. Детские, синие, в чужом дворе. Мальчик Егор, которому шесть. Он ни в чём не виноват. Но когда я вспоминаю, что моя Полина ни разу не была на море, а у него — дом с мансардой, клумбы и качели — мне не хватает воздуха.
Правильно я сделала, что поехала за ним? Или лучше было не знать? А вы бы поехали?
***
Вам будет интересно: