— Ты спятила? — голос Павла прозвучал не громко, а как-то глухо, словно он говорил в пустую железную бочку. Он стоял в дверном проеме спальни, все еще не сняв рабочую куртку, и смотрел на стену за изголовьем кровати.
Елизавета сидела на полу, скрестив ноги по-турецки, в растянутой домашней футболке. В одной руке у неё был маникюрный шпатель, а в другой — длинная, закручивающаяся спиралью полоса виниловых обоев. Дорогих, итальянских обоев цвета «грозовое небо», которые они с Павлом клеили ровно шесть месяцев назад, убив на это два выходных и кучу нервных клеток. Теперь этот благородный серый винил свисал со стены уродливым лоскутом, обнажая белесую грунтовку, похожую на лишай.
— Не начинай, Паш, — Елизавета даже не обернулась, продолжая поддевать край полотна ногтем. — Я целый день на это смотрю. Я поняла, что больше не могу. Этот цвет... он какой-то мертвый. Он высасывает из меня энергию. Я просыпаюсь утром, вижу эту серость, и мне хочется выть. Нам нужен терракот. Или глубокий изумруд. Что-то живое.
Павел медленно выдохнул, чувствуя, как пульсирует вена на виске. Он работал прорабом на стройке, и за день насмотрелся на бетон, кирпич и чужие капризы заказчиков до тошноты. Он мечтал прийти домой, поесть горячего и лечь спать. В эту самую спальню. В тишину и покой. А вместо этого он видел начало очередного строительного апокалипсиса.
Он прошел в комнату, не разуваясь. Грязные ботинки оставили на ламинате четкие следы, но Павел даже не посмотрел вниз. Он вырвал у жены из рук оборванный кусок обоев, скомкал его и швырнул в угол.
— Тебе разонравились обои в спальне, которые мы клеили полгода назад? Цвет давит на психику? А гора немытой посуды на кухне тебе на психику не давит? Я не буду делать ремонт по третьему кругу только потому, что тебе скучно сидеть дома! Взяла тряпку и занялась делом, дизайнерша недоделанная!
Елизавета вскочила, отбрасывая шпатель. Её лицо, до этого спокойное и отстраненное, пошло красными пятнами.
— Не смей со мной так разговаривать! — взвизгнула она. — Ты примитивный сухарь, Паша! Тебе лишь бы пузо набить и лечь. А я — эстет, мне важно пространство, в котором я нахожусь! Я задыхаюсь в этих стенах! Ты думаешь, уют создается сам по себе? Это тонкая материя!
— Тонкая материя? — Павел резко развернулся и вышел из спальни, направляясь на кухню.
Елизавета, чувствуя, что разговор не окончен, побежала за ним, шлепая босыми ногами по паркету. На кухне царил хаос, который жена гордо именовала «творческим беспорядком», но любой нормальный человек назвал бы это свинарником. Столешница была заставлена кружками с недопитым чаем, в которых уже плавала плесень. В раковине громоздилась гора тарелок, покрытых засохшим жиром и остатками кетчупа трехдневной давности. На плите стояла кастрюля с гречкой, которая, судя по запаху, начала бродить еще вчера.
Павел подошел к раковине, брезгливо двумя пальцами поднял вилку, к которой прилип кусок макаронины, и демонстративно бросил её обратно. Звон металла о керамику прозвучал как выстрел.
— Вот это — твоя тонкая материя? — он обвел рукой кухню. — Я уходил в семь утра — посуда лежала. Я пришел в восемь вечера — посуда лежит. Зато в спальне у нас теперь, блин, инсталляция «разруха». Ты целый день была дома, Лиза. Чем ты занималась? Подбирала оттенки терракота в интернете?
— Я искала вдохновение! — Елизавета скрестила руки на груди, опираясь бедром о грязный стол. Она смотрела на мужа с вызовом, словно это он был виноват в бардаке. — Ты не понимаешь. Когда пространство вокруг дисгармонично, у меня опускаются руки. Я не могу мыть посуду, когда у меня депрессия от цвета стен! Это взаимосвязано! Если бы у нас была нормальная кухня с островом и фасадами из массива, я бы готовила с удовольствием. А на этом убожестве из ДСП мне даже чай заваривать противно.
Павел смотрел на неё и не узнавал женщину, на которой женился три года назад. Тогда она казалась ему легкой, воздушной, полной идей. Теперь эта легкость трансформировалась в чудовищную, непробиваемую лень, прикрытую словами о высоком вкусе.
— Убожество из ДСП стоит двести тысяч, и кредит за него я закрыл только в прошлом месяце, — тихо сказал он, открывая холодильник. Внутри было шаром покати: банка майонеза, половина лимона и пакет молока. — Значит так. Ужина нет. Чистой тарелки нет. Зато есть ободранная стена и великая депрессия.
Он достал молоко и отпил прямо из пакета, проливая капли на немытый пол. Елизавета скривилась.
— Фу, как это мерзко. Ты ведешь себя как животное. Не мог взять стакан?
— Стаканы в раковине, Лиза. Вместе с твоим вдохновением, — Павел швырнул пакет на стол. Молоко выплеснулось, растекаясь белой лужей по крошкам и липким пятнам. — Ты хочешь ремонта? Ты его получишь. Но не того, о котором мечтаешь.
— Что это значит? — она насторожилась, уловив в его голосе незнакомые, жесткие нотки. — Ты дашь денег на бригаду? Мне нужны те ребята, которые делали ванную, они умеют работать с фактурной штукатуркой.
Павел усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. Он подошел к ней вплотную, заставляя жену невольно вжаться в столешницу. От него пахло цементной пылью и усталостью.
— Никакой бригады. Никакой штукатурки. Завтра я куплю клей ПВА. И ты, своими вот этими ручками, которые тяжелее смартфона ничего не держали, приклеишь тот кусок обоев обратно. А если он порвется или ляжет криво — будешь спать в коридоре на коврике. Потому что спальня закрывается на карантин до полного устранения разрухи в твоей голове.
— Ты не посмеешь, — прошептала она, но в её глазах мелькнул испуг. — Это абьюз! Я не нанималась к тебе в маляры! Я женщина, я должна вдохновлять, а не ползать с клеем!
— Ты должна хотя бы смывать за собой в унитазе и мыть свою тарелку, — отрезал Павел. — Вдохновлять у тебя получается только тараканов, которые скоро придут на запах твоей готовки. Разговор окончен.
Он развернулся и вышел из кухни, задев плечом косяк. Елизавета осталась стоять посреди грязи, глядя на растекающуюся лужу молока. В её голове не укладывалось, как он мог не понимать очевидного: нельзя жить в сером цвете, это убивает душу. Она посмотрела на свои руки, перевела взгляд на гору посуды и брезгливо поморщилась. Мыть это она не собиралась. Принципиально. Теперь это была война за красоту, и она не собиралась сдаваться перед грубой силой.
Следующий вечер встретил Павла не запахом ужина, а пронзительным, скрежещущим звуком, от которого сводило зубы. Звук доносился из гостиной: тяжелый, надрывный скрип дерева по лаку. Павел бросил сумку в прихожей и, не разуваясь, прошел в комнату.
Посреди зала, перегородив проход к балкону, стоял массивный комод из темного дуба. Елизавета, растрепанная, с горящими фанатичным блеском глазами, упиралась плечом в его полированный бок, пытаясь сдвинуть махину еще на пару сантиметров.
— Ты что творишь? — тихо спросил Павел, глядя не на жену, а на пол.
За комодом тянулась глубокая, белесая борозда. Дорогой паркет, который циклевали и покрывали лаком всего год назад, был безнадежно испорчен. Царапина выглядела как рваная рана на теле квартиры.
Елизавета выпрямилась, отдувая упавшую на лоб прядь. Она не выглядела виноватой. Наоборот, в ее позе читалось торжество непризнанного гения.
— Я ищу баланс, Паша, — заявила она, тяжело дыша. — Старая расстановка была слишком линейной, она давила на подсознание. Комод должен зонировать пространство, отделять зону релакса от активной зоны. Но он тяжелый, зараза. Помоги дотолкать до окна.
Павел медленно подошел к царапине. Он провел по ней носком ботинка, чувствуя шероховатость вздыбившегося дерева.
— Ты убила пол, — констатировал он без эмоций. — Этот паркет стоил как почка. А ты просто протащила по нему сто килограммов дуба, потому что тебе, видите ли, «линейно»?
— Ой, да не будь мелочным! — отмахнулась Елизавета. — Это винтажный эффект. Потертости сейчас в моде, это придает интерьеру историю. Главное — это энергия потоков. Я сегодня весь день лежала на диване и поняла: я не могу ничего делать, потому что мебель стоит неправильно. Она блокирует мои чакры творчества.
Павел молча развернулся и пошел на кухню. Он надеялся, что хотя бы голод заставил её вспомнить о бытовых обязанностях, но надежда умерла на пороге. Кухня встретила его тем же натюрмортом, что и вчера, только запах стал гуще и кислее. Гора посуды в раковине, казалось, подросла, обзаведясь новыми слоями жира. На столе, прямо на липком пятне от пролитого вчера молока, лежали каталоги с тканями и образцы ламината.
Желудок скрутило спазмом. Павел открыл шкафчик — ни одной чистой тарелки. Он дернул ящик со столовыми приборами — пусто. Все было в мойке, погребено под завалами кастрюль.
Он включил воду. Струя ударила в груду грязного фаянса, брызги полетели на его рубашку. Павел схватил первую попавшуюся тарелку, губку и начал яростно тереть, сдирая засохший кетчуп.
— Паш, ну вот смотри! — Елизавета вплыла в кухню, уткнувшись в телефон. Она даже не заметила, что муж моет посуду. — Я нашла идеальный референс. Лофт с элементами бохо. Тут стены как раз такого цвета, как я хочу — пыльная роза с переходом в бетон. Если мы сейчас закажем краску, к выходным можно успеть перекатать спальню.
Она сунула смартфон ему под нос, перекрывая вид на раковину. На экране сияла стерильно чистая комната с дизайнерской мебелью и огромными окнами.
Павел выключил воду. Он стоял с намыленной тарелкой в руках, и пена стекала по его пальцам, капая на пол.
— Убери телефон, — сказал он, глядя прямо перед собой.
— Нет, ты посмотри! — настаивала она, тыча экраном ему в лицо. — Видишь, как текстиль играет? Нам нужно просто поменять шторы и перекрасить стены, и я сразу почувствую прилив сил. Я тогда, может быть, даже начну печь пироги. В такой кухне, как на фото, хочется творить.
Павел медленно повернул голову к жене.
— На фото кухня чистая, Лиза. Там нет гниющих остатков еды в сливе. Там нет слоя пыли на вытяжке, на котором можно писать матерные слова. Ты думаешь, если мы перекрасим стены в «пыльную розу», грязь исчезнет? Ты думаешь, твоя лень — это вопрос интерьера?
— Это не лень! — взвилась она, убирая телефон. — Это эстетическая непереносимость! У меня тонкая душевная организация. Я художник в душе, я не могу функционировать в уродстве!
— Художник? — Павел швырнул тарелку в сушилку. Она жалобно звякнула. — Ты не художник, ты паразит, Лиза. Ты целыми днями лежишь на диване и скроллишь ленту, мечтая о красивой жизни, но палец о палец не ударила, чтобы создать хотя бы чистоту. Ты называешь этот свинарник «творческим беспорядком», но это просто срач. Обычный, вонючий срач.
Он шагнул к столу, где лежали каталоги. Под одним из них виднелось темное, липкое пятно от варенья. Елизавета, заметив его взгляд, быстро накрыла пятно красивой льняной салфеткой, которую притащила из комнаты.
— Вот, — сказала она с вызовом. — Так лучше. Это акцент. Текстура льна смягчает жесткость стола.
Павел смотрел на салфетку, которая уже начала пропитываться липкой жижей снизу. Это было квинтэссенцией всей их жизни в последние месяцы: прикрыть грязь красивой тряпочкой и сделать вид, что так и было задумано.
— Ты серьезно? — он резко сдернул салфетку. Она с чавкающим звуком отлипла от столешницы. На ткани осталось бурое пятно. — Ты вместо того, чтобы взять тряпку и вытереть стол, положила сверху декор? Это и есть твой дизайн? Маскировка дерьма?
— Ты грубиян и хам! — Елизавета топнула ногой, и с потолка посыпалась штукатурка — последствия их прошлого ремонта, который она так и не дала доделать, потому что «концепция изменилась». — Я пытаюсь облагородить наш быт, а ты видишь только негатив! Я не нанималась к тебе в уборщицы!
— А я не нанимался спонсором твоих безумных фантазий! — рявкнул Павел, вытирая руки о штаны. — Жрать я сегодня буду в пельменной. А ты можешь питаться духовной пищей. Иди, двигай шкафы. В коридоре еще есть место, где паркет целый. Добей его, чтобы я со спокойной совестью выкинул все это на помойку.
Он вышел из кухни, задев жену плечом. Елизавета осталась стоять над испорченной салфеткой. Её руки дрожали, но не от стыда, а от злости. Он не понимал. Он просто не мог понять, что в этом уродливом, сером мире только красота имеет значение. И если он не хочет давать ей эту красоту добровольно, придется заставить его. Любыми способами. Она бросила взгляд на кухонный нож, но тут же отогнала эту мысль. Нет, это слишком просто. У неё был план получше. План, который не оставит ему выбора.
В среду Павел задержался на объекте допоздна, но домой ехать не хотелось. Ноги стали ватными, а в груди поселился тягучий, свинцовый комок предчувствия. Когда он все-таки повернул ключ в замке, первое, что ударило в нос, был не запах еды и даже не привычная затхлость непроветриваемой квартиры. Это был запах стройки. Сухой, першащий в горле запах цементной пыли, разбавленный сладковатым душком обойного клея.
В прихожей было темно, но под ногами что-то хрустнуло. Павел включил свет и замер. Весь коридор был завален мешками с мусором, из которых торчали ошметки тех самых серых виниловых обоев. Пол был покрыт ровным слоем белесой пыли, на которой отпечатались следы босых ног.
— Лиза? — позвал он, не узнавая собственный голос.
Ответа не последовало. Он прошел в спальню, и увиденное заставило его на секунду забыть, как дышать. Комнаты больше не было. Точнее, не было того уютного, пусть и ненавистного жене пространства, в которое он вложил столько сил.
Спальня превратилась в бетонный склеп. Стены были ободраны до голого, щербатого бетона. Местами виднелись желтые пятна старой шпатлевки, похожие на болезненные язвы. Розетки висели на проводах, как вырванные с корнем глаза. Но самое страшное — комната была пуста. Кровать, тумбочки, шкаф-купе — всё исчезло. Остался только голый пол и одинокая стремянка посредине, на которой, болтая ногами, сидела Елизавета.
Она была вся в белой пыли — волосы, ресницы, одежда. Она напоминала безумного призрака, поселившегося на руинах.
— Сюрприз! — провозгласила она, раскинув руки. Её глаза сияли лихорадочным блеском. — Я сделала это, Паша! Я очистила карму нашего дома. Это называется «tabula rasa» — чистый лист. Теперь у нас нет выбора. Мы не можем жить в бетонной коробке, правда? Придется вызывать мастеров прямо завтра.
Павел медленно переступил порог. Пыль тут же осела на его черных брюках. Он смотрел на голые стены, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Это была не просто прихоть. Это был шантаж. Жестокий, спланированный террористический акт против его кошелька и его нервной системы.
— Где мебель? — спросил он тихо.
— Сосед помог разобрать и вынести в коридор и на балкон, — легкомысленно махнула рукой Елизавета. — Я заплатила ему пару тысяч из тех денег, что ты отложил на страховку машины. Не переживай, это инвестиция в наше будущее счастье. Теперь ничто не мешает нам создать здесь шедевр. Я уже вижу: венецианская штукатурка цвета утреннего тумана...
Павел прошел мимо неё к тому месту, где раньше стоял огромный платяной шкаф. Теперь там, на фоне серого бетона, красовался угол, который раньше был скрыт от глаз. И этот угол был ужасен.
Вдоль плинтуса тянулся толстый, свалявшийся валик из пыли, кошачьей шерсти, волос и каких-то засохших насекомых. Это была грязь, копившаяся там годами. Елизавета, сдирая обои и двигая мебель, даже не подумала убрать этот вековой слой нечистот. Она просто обнажила его, выставила напоказ, как музейный экспонат.
Павел присел на корточки и пальцем подцепил клок серой, жирной пыли.
— Смотри, — сказал он, поднимаясь и поворачиваясь к жене. — Видишь это?
— Фу, Паша, выбрось эту гадость! — она брезгливо сморщила нос. — Зачем ты копаешься в грязи? Мы закажем клининг после ремонта.
— Это не грязь, Лиза. Это твой внутренний мир, — Павел шагнул к стремянке, держа клок пыли перед собой, как улику. — Ты хочешь венецианскую штукатурку? Ты хочешь «утренний туман»? А жить ты собираешься в свинарнике! Ты ободрала стены, но даже не удосужилась подмести за шкафом, который стоял тут три года!
— Я творец, а не поломойка! — взвизгнула она, спрыгивая со стремянки. Облако известковой пыли взметнулось вокруг неё. — Я создаю концепцию! А ты зациклился на пылинках! Ты мелочный, приземленный мужик! Я освободила пространство для новой жизни, а ты тычешь мне в нос мусором!
— Ты освободила пространство? — Павел рассмеялся, и этот смех был похож на кашель. — Ты устроила блокаду. Ты думаешь, если я увижу голые стены, я побегу в банк за кредитом? Ты думаешь, я не смогу спать в бетоне?
Он разжал пальцы, и комок грязи упал на ногу Елизаветы. Она отскочила, как ошпаренная.
— Ты не будешь здесь спать! — крикнула она. — Здесь нельзя жить! Это вредно для легких! Мы поедем в отель или к маме, пока бригада всё не сделает!
— Ошибаешься, — Павел развернулся и пошел к выходу из комнаты. — Ты остаешься здесь. В своей «tabula rasa». Наслаждайся энергией чистого листа. Дыши полной грудью этой пылью, которую ты развела. А я... я найду, где упасть.
Он вышел в коридор, переступая через нагромождение разобранных досок — останки их кровати. В гостиной, которую Елизавета тоже успела частично захламить вещами из шкафа, стоял старый, продавленный диван, который они собирались выбросить. Сейчас он казался Павлом самым роскошным ложем в мире.
Он стянул с себя пропыленную куртку, бросил её на кучу одежды жены, сваленную на кресле, и пошел в ванную. Но и там его ждал сюрприз. Ванна была заполнена замоченными в воде полотнами обоев, которые не отходили от стен "на сухую". Вода в ванной была серо-бурой, в ней плавали куски штукатурки.
— Ты нормальная? — заорал он, глядя на это болото.
Елизавета появилась в дверях, скрестив руки на груди.
— А где мне было их размачивать? Ведра у нас нет, потому что ты жмот и не купил строительный таз!
— У нас нет ведра, потому что тебе лень сходить в хозяйственный! — рявкнул Павел. — Ты превратила квартиру в помойку! Везде грязь! В спальне бетон, в ванной болото, на кухне гниль!
— Это временные трудности! — парировала она, перекрикивая его. — Ради красоты нужно чем-то жертвовать!
— Красоты?! — Павел схватил мокрый, склизкий кусок обоев из ванной и швырнул его на кафельный пол. Звук шлепка был влажным и омерзительным. — Где здесь красота, Лиза? Я вижу только разруху и твою лень! Ты думала, я сломаюсь? Думала, я не выдержу вида голых стен? Да мне плевать! Мне абсолютно плевать, какого цвета стены, если за ними живет чудовище, которое не может помыть за собой чашку!
Он вытолкал её из ванной и захлопнул дверь перед её носом. Щелкнул замок. Павел включил кран с холодной водой и умылся, пытаясь смыть с себя этот день. Он посмотрел в зеркало. Оттуда на него глядел уставший, серый человек с красными от пыли глазами.
— Нет, дорогая, — прошептал он своему отражению. — Ремонта не будет. Будет война.
Когда он вышел, Елизавета сидела на диване в гостиной, демонстративно листая журнал.
— Я сплю здесь, — сказал Павел, указывая на диван. — А ты иди в свою идеальную спальню. Брось матрас на пол, среди бетона и пыли. Это же так концептуально. Лофт, мать его.
— Ты не отправишь меня дышать цементом! — она вскочила.
— Я не отправляю. Ты сама создала себе этот рай. Вот и живи в нем. А сюда не суйся.
Павел лег на диван, не раздеваясь, и отвернулся к стене. Он слышал, как жена стоит за его спиной, тяжело дыша от ярости. Он знал, что она не уйдет в спальню. Она слишком любила комфорт. Но сегодня комфорт закончился. Началась жизнь на руинах, и он собирался заставить её прочувствовать каждый камень этих руин.
Субботнее утро началось не с запаха кофе и даже не с солнечных лучей, а с сухого кашля. Павел открыл глаза, чувствуя на зубах скрип цементной крошки. За неделю их квартира окончательно превратилась в нечто среднее между складом стройматериалов и ночлежкой для бездомных. В прихожей, спотыкаясь о мешки с мусором, которые Елизавета так и не позволила вынести («там могут быть нужные обрезки!»), он прошел на кухню.
Елизавета уже сидела там. Она что-то яростно чертила в блокноте, обложившись калькулятором и палитрой красок. На фоне горы грязной посуды, которая теперь занимала не только раковину, но и половину стола, её деловитый вид смотрелся гротескно. Она подняла на мужа глаза, в которых не было ни капли раскаяния, только холодный расчет.
— Я всё посчитала, — заявила она вместо приветствия, пододвигая к нему листок. — Если мы сэкономим на еде и ты возьмешь подработку в выходные, мы потянем итальянскую штукатурку. Плюс работа бригады. Итого двести восемьдесят тысяч. Это минимум, Паша. Иначе концепция развалится.
Павел взял листок. Цифры прыгали перед глазами. Он посмотрел на жену — в грязной футболке, с немытыми волосами, собранными в пучок, она рассуждала о высоком дизайне, сидя по уши в бытовых отходах.
— Двести восемьдесят тысяч, — медленно повторил он. — На штукатурку.
— Это инвестиция! — горячо заговорила Елизавета. — Стены — это холст нашей жизни! Мы не можем мазать их дешевой краской из супермаркета. Это убьет атмосферу!
Павел аккуратно сложил листок вчетверо, еще раз, и еще, пока тот не превратился в жесткий бумажный комок. Потом он разжал пальцы, и комок упал прямо в чашку с недопитым, заплесневелым кофе, стоящую перед женой. Бурая жижа брызнула на её блокнот.
— Ты что делаешь?! — взвизгнула она, отдергивая руки.
— Финансирование закрыто, Лиза, — голос Павла был спокойным, и от этого спокойствия веяло могильным холодом. — Я не дам тебе ни копейки. Ни на штукатурку, ни на бригаду, ни даже на новый коврик для мыши.
Он наклонился, достал из-под стола тяжелый пакет, который принес вчера и спрятал. С грохотом он вывалил содержимое на липкий пол. Это был десятикилограммовый мешок самой дешевой финишной шпатлевки, пластиковое ведро и металлический шпатель с черной ручкой.
— Вот твоя смета, — сказал он, пнув ведро в её сторону. Оно с гулким звуком ударилось о ножку стула. — Бюджет — триста рублей. Сроки — до понедельника.
Елизавета вскочила, опрокинув стул. Её лицо исказилось от ярости и унижения.
— Ты издеваешься надо мной? Ты хочешь, чтобы я сама шпаклевала стены? Я женщина! У меня маникюр! Я не для этого выходила замуж, чтобы дышать пылью и ворочать мешки!
— А для чего? — Павел шагнул к ней, загоняя её в угол между холодильником и мойкой. — Чтобы лежать на диване и придумывать, как потратить мои деньги? Ты называешь себя эстетом, но посмотри вокруг! Мы живем в помойке не из-за ремонта. Мы живем в помойке, потому что ты — ленивая, инфантильная эгоистка.
— Замолчи! — закричала она, пытаясь закрыть уши руками. — Ты не понимаешь мою натуру! Мне нужно вдохновение!
— Твое вдохновение воняет прокисшим супом! — рявкнул Павел, хватая её за запястья и отрывая руки от ушей. Он заставил её смотреть себе в глаза. — Ты ободрала спальню, потому что тебе было скучно. Ты разрушила наш дом, потому что тебе нечем заняться. Ты не дизайнер, Лиза. Ты — просто капризный дизайнер на куче мусора. Ты паразит, который высасывает из меня жизнь, прикрываясь красивыми словами о «пространстве».
— Я уйду от тебя! — выплюнула она ему в лицо. — Я найду того, кто меня оценит!
— Иди, — Павел резко отпустил её руки, и она ударилась спиной о холодильник. — Иди прямо сейчас. Дверь открыта. Но учти: в твоей «новой жизни» тебе придется работать. Там не будет дурака Паши, который оплачивает твои хотелки и моет за тобой унитаз. Кому ты нужна с таким прицепом претензий и полной неспособностью к труду?
Елизавета замерла. Она тяжело дышала, глядя на дешевый шпатель, валяющийся на полу. Реальность, жестокая и неотвратимая, наконец-то пробилась сквозь её фантазии. У неё не было денег. У неё не было работы. Идти ей было некуда — родители давно дали понять, что её капризы им не интересны.
— Ты чудовище, — прошипела она, и в её голосе звучала уже не ярость, а чистая, концентрированная ненависть. — Ты специально это делаешь. Ты хочешь меня сломать. Ты хочешь, чтобы я ползала перед тобой на коленях с этой тряпкой.
— Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни ответила за свои поступки, — Павел поднял шпатель и с силой воткнул его в мешок со смесью. Белая пыль облаком взметнулась вверх, оседая на их одежде. — Ты хотела «tabula rasa»? Ты её получила. Вот тебе чистый лист, вот тебе инструмент. Или ты приводишь спальню в жилой вид своими руками, или ты спишь на голом бетоне до конца своих дней. Я палец о палец не ударю.
Он развернулся и пошел к выходу из кухни. В дверях он остановился, не оборачиваясь.
— И посуду помой. Если к вечеру я увижу хоть одну грязную тарелку, я выкину всю посуду в окно. Будешь есть с пола, как собака. Хотя собаки, в отличие от тебя, хотя бы благодарны за еду.
Павел вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Он слышал, как на кухне что-то с грохотом полетело на пол — может быть, тот самый калькулятор, а может, и банка с крупой. Затем раздался звук, похожий на звериный вой, переходящий в рыдания. Но он не вернулся.
Он сел на диван в гостиной, глядя на серую стену. Внутри было пусто и выжжено, как после пожара. Он знал, что они больше никогда не помирятся. Даже если она зашпаклюет эти проклятые стены, даже если вымоет посуду — это ничего не изменит. Они остались в одной квартире, запертые в бетонной клетке взаимного презрения. Ремонт был закончен. Началась долгая, холодная война на руинах семьи…