— Мой руки, Сереж, всё уже на столе, с пылу с жару, — голос Ольги звучал нарочито бодро, хотя внутри всё сжалось в тугой, холодный комок, стоило только услышать скрежет ключа в замке.
Сергей не ответил. Он тяжело прошел в прихожую, бросил ключи на тумбочку с таким звуком, будто швырнул камень в воду, и начал стягивать ботинки, не развязывая шнурков. Ольга замерла у плиты с прихваткой в руках. Она знала этот звук, это тяжелое, сопящее дыхание и шаркающую походку. Это был ритм надвигающейся бури. Весь день она мариновала свиную шею в травах, вымеряла пропорции соуса, боясь пересолить или пересушить, потому что еда в этом доме давно перестала быть просто топливом. Это был инструмент дипломатии, хрупкий щит, которым она пыталась отгородиться от вечного недовольства мужа.
На кухне пахло розмарином и чесноком. Стол был накрыт идеально: чистая льняная скатерть, приборы лежали параллельно друг другу, запотевший графин с водой ждал своего часа. Ольга достала из духовки противень. Мясо скворчало, источая густой, сытный аромат, золотистая корочка лоснилась от жира. Она аккуратно переложила самый сочный, самый красивый кусок на тарелку мужа, добавила запеченный картофель и поставила всё это во главе стола.
Сергей вошел в кухню, даже не взглянув на неё. Он был в той же рубашке, в которой ушел утром, теперь уже пропитанной запахом табака и чужого пота. Он грузно опустился на стул, от чего тот жалобно скрипнул ножками по ламинату. Его взгляд, мутный и тяжелый, уперся в тарелку.
— Устала сегодня, как собака, пока всё подготовила, — попыталась заполнить паузу Ольга, ставя перед ним корзинку с нарезанным хлебом. — Попробуй, мясо свежайшее, на рынке у того самого мясника брала, которого ты хвалил в прошлый раз.
Сергей молча взял вилку. Его пальцы, грубые, с въевшейся в кожу технической грязью, сжали прибор так, что побелели костяшки. Он отрезал кусок. Медленно, словно хирург, вскрывающий нарыв. Поднес ко рту, понюхал, демонстративно раздувая ноздри, и отправил в рот.
Ольга перестала дышать. Она следила за тем, как двигаются его челюсти, как напрягаются желваки. Секунда, две, три. Он жевал медленно, глядя не на еду, а куда-то сквозь стену, в одну точку. Потом его лицо исказилось. Это была не просто гримаса отвращения, это было выражение глубокой личной обиды, будто ему в рот положили не еду, а кусок грязной тряпки.
— Тьфу! — Сергей сплюнул пережеванный комок прямо на белоснежную скатерть, рядом с тарелкой. Жирное пятно тут же начало расползаться по ткани.
Ольга дернулась, как от удара током, но промолчала, вцепившись пальцами в край столешницы.
— Ты это специально? — тихо, почти ласково спросил Сергей, поднимая на неё глаза. В них не было ничего человеческого, только ледяная пустота. — Ты решила меня добить? Я весь день горбачусь, спину ломаю, терплю идиотов-начальников, чтобы прийти домой и жрать соль ложками?
— Сережа, там совсем чуть-чуть, я пробовала... — начала было Ольга, но он не дал ей договорить.
Резким движением он схватил тарелку. Горячее мясо, картофель, жирный соус — всё это взлетело в воздух.
— Ты называешь это ужином?! Это помои для свиней! Я работаю как вол, а ты даже мясо нормально пожарить не можешь! Жри это сама! Прямо сейчас, с пола!
Тарелка с глухим, влажным звуком врезалась в стену над головой Ольги. Керамика выдержала, не разбилась, но содержимое разлетелось веером. Горячий соус брызнул на волосы, на лицо, жирные куски мяса прилипли к дорогим флизелиновым обоям и медленно, оставляя маслянистые дорожки, поползли вниз, к плинтусу. Картофелина отрикошетила Ольге в плечо, оставив грязный след на домашней футболке.
Ольга инстинктивно закрыла лицо руками, вжимаясь спиной в холодильник. Она не плакала. Слез не было уже давно, их место занял липкий, парализующий страх. Она просто стояла и смотрела, как кусок свинины шлепается на пол у её ног.
Сергей вскочил со стула. Стул с грохотом опрокинулся. Он подошел к ней вплотную, нависая, как скала, и схватил её за волосы на затылке. Рывок был резким, боль пронзила шею, заставляя согнуться.
— Смотри, — прошипел он ей в ухо, тыкая лицом в сторону стены, по которой стекало его «любимое блюдо». — Смотри, что ты натворила. Ты испортила продукты. Ты испортила мой вечер. Ты испортила мне жизнь своей тупостью и кривыми руками.
Он толкнул её вниз. Ольга упала на колени, ударившись чашечками о твердую плитку, прямо в лужу соуса. Жир тут же пропитал ткань джинсов.
— Собирай, — скомандовал Сергей, возвращаясь к столу и поднимая опрокинутый стул. Он сел, широко расставив ноги, и с интересом начал наблюдать за женой. — Руками собирай. Чтобы прочувствовала. Каждую крошку. И не дай бог я увижу, что ты что-то пропустила. Будешь языком вылизывать, поняла меня?
Ольга протянула дрожащую руку к куску мяса, валявшемуся в пыли у плинтуса. Горячий соус жег кожу, но этот ожог был ничем по сравнению с тем холодом, который исходил от сидящего сзади человека.
— Я жду, — подгонял Сергей, постукивая пальцами по столу. — Быстрее. А то я ведь могу и добавить. Ты же знаешь, я за качество всегда радею.
Ольга сжала в кулаке скользкий кусок мяса. Жир потек по запястью. Она знала, что возражать бесполезно. Любое слово сейчас станет детонатором для настоящих побоев. Нужно было просто стать тенью, функцией, пылесосом. Просто убрать. Просто пережить этот вечер.
В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь влажным чавканьем тряпки и тяжелым сопением Сергея. Ольга ползала по холодному кафелю, собирая куски мяса, которые еще пять минут назад были её гордостью. Жирный соус, смешанный с пылью, забивался под ногти, маслянистая пленка покрывала ладони, делая кожу скользкой и противной. Каждое движение отдавалось тупой болью в коленях, но Ольга старалась не замечать этого, сосредоточившись на единственной задаче: убрать всё до последней крошки. Если она сделает это быстро, если исчезнет этот проклятый след на стене, может быть, буря утихнет.
Сергей сидел за столом, вальяжно откинувшись на спинку стула. Он наблюдал за женой с тем ленивым, сытым интересом, с каким дворовый кот следит за пойманной полуживой мышью. Он не помогал. Он руководил.
— Вон там, у ножки, пропустила, — лениво бросил он, указывая носком домашнего тапка в сторону холодильника. — Ты что, ослепла? Глаза разуй. Или мне тебя носом ткнуть, как котенка, чтобы увидела?
Ольга молча развернулась на коленях, закусив губу до крови, и потянулась к указанному месту. Там лежал маленький кусочек запеченной моркови. Она схватила его, чувствуя, как внутри всё сжимается от унижения, которое было горше любой физической боли. Она чувствовала себя не женщиной, не женой, а каким-то грязным механизмом, функцией по устранению последствий его гнева.
Щелчок открываемой банки пива прозвучал в тишине как выстрел. Сергей сделал долгий глоток, с шумом выдохнул и рыгнул, даже не подумав прикрыть рот рукой.
— Вот видишь, Оля, к чему приводит твоя безалаберность, — философски заметил он, разглядывая банку. — Продукты перевела, меня голодным оставила, сама теперь в грязи возишься. А могла бы просто нормально приготовить. Сложно было? Нет. Но ты же вечно всё делаешь через одно место.
Ольга хотела закричать, что делала всё идеально, что это он, он сам швырнул тарелку, но слова застряли в горле колючим комом. Она знала: возразишь — будет хуже. Сейчас он был в фазе "учителя", наказывающего нерадивую ученицу. Эта фаза была опасной, но предсказуемой. Главное — не спорить.
Она поднялась с колен, держа в руках миску с собранными с пола объедками. Руки дрожали так сильно, что керамика стучала о край стола, когда она пыталась поставить миску, чтобы взять тряпку для стены.
— Куда? — рявкнул Сергей, и Ольга вздрогнула, едва не выронив посуду. — Стену кто мыть будет? Пушкин? Я сказал — пока не будет чисто, спать не пойдешь. А там еще жир по обоям течет. Быстро за тряпку!
Она метнулась к раковине, включила воду. Шум струи на секунду заглушил стук крови в висках. Она намочила губку, щедро ливанула моющего средства и повернулась к стене. Жирное пятно на дорогих бежевых обоях выглядело как кровавая рана. Ольга начала тереть, понимая, что жир уже впитался, что пятно останется навсегда, как клеймо этого вечера.
И в этот момент в прихожей заливисто и требовательно зазвенел дверной звонок.
Ольга замерла с поднятой рукой. Губка, полная пены, капнула на пол.
— Кто это? — прошептала она, оборачиваясь к мужу. Её глаза расширились от ужаса. Она была в грязной футболке, с растрепанными волосами, в пятнах соуса, а кухня напоминала поле битвы. — Сережа, ты кого-то ждешь?
Сергей медленно, с наслаждением допил пиво, смял банку в кулаке и бросил её на стол. На его лице появилась кривая, злорадная ухмылка.
— А, точно, — хлопнул он себя по лбу, но в этом жесте было столько фальши, что Ольгу замутило. — Забыл сказать. Вадик должен был заскочить. Мы футбол хотели посмотреть. Ну, и пивка попить. Ты же мне ужин испортила, придется хоть с другом душу отвести.
— Вадик? Сейчас? — Ольга в панике оглядела себя. — Сережа, не открывай! Пожалуйста! Посмотри на меня, посмотри на кухню! Скажи, что нас нет дома! Или что я заболела! Я не могу... мне стыдно!
— Стыдно? — Сергей встал, возвышаясь над ней. — Стыдно должно быть за то, что ты мужа кормить не умеешь. А гостям мы всегда рады. Убирай давай быстрее, и на стол мечи. Что там у тебя осталось? Салат? Нарезка? Давай, шевелись, клуша!
Звонок повторился — настойчивее, длиннее. Сергей развернулся и, шаркая тапками, пошел в коридор. Ольга осталась стоять у испорченной стены, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Вадим. Коллега Сергея. Болтливый, шумный, любитель сальных шуток. Он увидит её такой. Униженной. Грязной.
Она услышала щелчок замка, радостный возглас Вадима и басистый смех Сергея.
— О-о-о, какие люди! Заходи, братан, заходи! — голос мужа звучал так радушно, будто пять минут назад он не втаптывал жену в грязь. — Давай куртку сюда. Пиво взял? Красава! А то у меня тут... небольшая авария на производстве.
— Да здорово, Серый! — голос Вадима приближался. — Авария? Чего, трубу прорвало? Или Ольга твоя опять кулинарные эксперименты ставит? Ха-ха!
Шаги затихли на пороге кухни. Ольга стояла спиной к двери, отчаянно пытаясь оттереть пятно, словно могла стереть вместе с ним и саму себя из этой реальности. Она чувствовала их взгляды на своей спине.
— Ну, типа того, — хмыкнул Сергей, проходя в кухню и плюхаясь обратно на свой стул. — Вон, полюбуйся. Хозяюшка моя. Решила перекрасить стены в цвет гуляша. Дизайнерский ход, понимаешь ли.
Ольга медленно повернулась. Вадим стоял в дверях, держа в руках пакет с звенящими бутылками. Он был в растянутом свитере, лицо раскраснелось с мороза. Увидев разгром, пятна на обоях и Ольгу с тряпкой в руках, он на секунду замялся. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением брезгливого недоумения. Но он не ушел. Он не извинился. Он не спросил, всё ли в порядке.
Он перевел взгляд на Сергея, который всем своим видом показывал: «Смотри, с кем мне приходится жить», и, решив подыграть хозяину дома, снова натянул улыбку.
— Ну, бывает, чё, — выдавил Вадим, проходя к столу и ставя пакет. — Привет, Оль. Ты это... ремонт затеяла на ночь глядя?
— Привет, Вадим, — голос Ольги был сухим и ломким, как старая бумага. Она спрятала грязные руки за спину. — Да. Небольшая неприятность.
— Неприятность — это мягко сказано, — перебил Сергей, открывая пакет друга и доставая новую бутылку. — Это, Вадик, саботаж. Чистой воды диверсия против моего желудка. Садись давай, не обращай внимания. Она сейчас тут приберет и сообразит нам закусить. Оль, ты слышала? Гость в доме. Хлеб, колбаса, огурцы — всё на стол. Живо!
Вадим неуверенно покосился на Ольгу, потом на лужу жира у стены, но, повинуясь властному тону друга, выдвинул стул и сел. Он решил не замечать слона в комнате. Так было проще. Так было удобнее. Мужская солидарность в её самом уродливом проявлении перевесила человеческое сочувствие.
Ольга стояла, сжимая мокрую губку так, что из неё текла пена на пол. Внутри неё что-то оборвалось. Стыд, который жег её минуту назад, вдруг начал остывать, превращаясь в ледяную, тяжелую глыбу где-то в районе солнечного сплетения. Она посмотрела на мужа, который уже разливал пиво по стаканам, не обращая на неё внимания, потом на Вадима, который старательно отводил глаза.
— Сейчас, — тихо сказала она. — Сейчас всё будет.
Она бросила губку в раковину. Звук был глухим и окончательным. Ольга вытерла руки о кухонное полотенце, не заботясь о том, что оно тоже станет грязным, и подошла к холодильнику. Спектакль продолжался, и ей в нём была отведена роль безмолвной декорации. Но декорации иногда имеют свойство падать на актеров.
Вадим прошел на кухню, стараясь ступать аккуратно, чтобы не вляпаться в жирные разводы на полу, которые Ольга еще не успела вытереть насухо. Он сел на краешек стула, поджимая ноги под себя, словно школьник в кабинете директора. Его взгляд бегал по комнате: от пятна на стене к растерзанной тарелке в мусорном ведре и обратно к столу. Ему было неуютно, воздух в кухне был густым, тяжелым, пропитанным запахом пережаренного мяса, дешевого освежителя воздуха и человеческой злобы. Но желание выпить и природная трусость перевесили. Он решил играть по правилам Сергея.
Ольга двигалась как механическая кукла. Открыть холодильник. Достать колбасу, сыр, банку с солеными огурцами. Закрыть холодильник. Каждое действие было четким, скупым, лишенным жизни. Она положила продукты на разделочную доску и взяла нож. Тяжелый, с широким лезвием. На секунду её рука замерла. Она смотрела на стальную поверхность ножа, в которой отражалась лампочка под потолком, и слушала, как за её спиной Сергей открывает очередную банку пива.
— Пш-ш-ш... — звук выхода газа показался ей змеиным шипением.
— Ну, давай, за встречу! — гаркнул Сергей, и стаканы с глухим стуком встретились. — А то я, веришь ли, Вадик, на нервах весь. Домой приходишь, думаешь отдохнуть, а тут... цирк с конями.
— Да ладно тебе, Серёг, — промямлил Вадим, делая большой глоток и утирая пену с губ рукавом. — Бывает. Бабы, они такие... настроения у них переменчивые. Может, магнитные бури?
— Бури! — хохотнул Сергей, и этот смех был похож на кашель. — В голове у неё бури. Опилки там вместо мозгов, вот и все бури. Ты посмотри на неё. Встала и стоит, как памятник. Оль, ты там уснула? Где закуска? Мы тут что, воздух жевать должны?
Ольга стиснула ручку ножа так, что пальцы побелели. Она представила, как разворачивается и... Но вместо этого она сделала глубокий вдох, отрезала кусок колбасы, потом еще один. Ломтики падали на доску с мягким шлепком. Она быстро, небрежно накидала нарезку на тарелку, добавила огурцы и, не поворачивая головы, поставила всё это на стол перед мужчинами.
— Во, другое дело! — Сергей схватил кусок колбасы и целиком запихнул его в рот, громко чавкая. — Видишь, Вадик, дрессировка! Великая вещь. С ними по-другому нельзя. Дашь слабину — на шею сядут и ножки свесят. А я свою знаю. Ей, пока не рявкнешь, не доходит.
Ольга отошла к раковине и встала к ним спиной, включив тонкую струйку воды. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не выдать дрожь. Она слышала, как они жуют. Эти звуки — влажное перемалывание пищи, глотки, сытая отрыжка — казались ей сейчас громче, чем шум водопада. Они заполняли собой всё пространство, вытесняя остатки кислорода.
— Слушай, — Вадим понизил голос, но в маленькой кухне каждое слово было слышно отчетливо. — Ты бы полегче с ней. Она вон какая... бледная вся. Может, случилось чего?
— Случилось, — фыркнул Сергей, наливая себе еще. — Руки у неё из задницы выросли, вот что случилось. Ты знаешь, сколько тот кусок мяса стоил? Я на него полдня пахал! А она его испортила. Пересолила так, что в рот не взять. И еще смотрит на меня своими глазами коровьими, типа «я старалась». Старалась она! Я вот на работе тоже стараюсь, но если я брак сделаю, меня премии лишат. А её кто лишит? Только я. Вот я и воспитываю. Рублем и словом.
Ольга закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыла картина: она стоит в мясной лавке, выбирает лучший кусок, торгуется, радуется, что нашла свежую вырезку. Вспоминает, как искала рецепт, как мариновала, добавляя специи по грамму. Всё это теперь казалось такой глупостью, такой никчемной суетой. Она старалась для человека, который сейчас сидел в двух метрах от неё и обсуждал её с собутыльником, как сломанную кофеварку.
— Ну, мясо дело тонкое, — философски заметил Вадим, хрустя огурцом. — Моя тоже готовить не умеет, я привык. Пельмени — наше всё.
— Так твоя хоть работает, — парировал Сергей, тыча вилкой в сторону Ольгиной спины. — А эта? Сидит дома, типа уют создает. Я ей говорю: иди работай, хоть польза будет. А она: «Я за домом слежу». Вот, Вадик, посмотри на этот «след». Жир на обоях — это, по-твоему, уют?
Ольга выключила воду. Тишина на секунду повисла в комнате, звенящая и натянутая, как струна. Она медленно повернулась. В её взгляде больше не было страха. Страх выгорел, оставив после себя холодную, черную пустоту, в которой, как угольки, тлела ненависть.
— Я работаю, Сережа, — сказала она тихо, но отчетливо. — Я беру заказы на переводы. Ты прекрасно это знаешь. И продукты эти куплены на мои деньги.
Сергей поперхнулся пивом. Он закашлялся, лицо его покраснело, глаза налились кровью. Он с грохотом поставил стакан на стол, расплескав пену.
— Что ты вякнула? — просипел он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ты рот свой открыла? При госте? Ты меня позорить вздумала?
— Ой, ребята, давайте не будем... — Вадим попытался вжаться в стул, чувствуя, что атмосфера накаляется до предела. Ему стало совсем неуютно, пиво уже не лезло в горло. — Серёг, забей. Ну сказала и сказала. Бабьи бредни.
Но Сергея уже понесло. Алкоголь ударил в голову, смешавшись с уязвленным самолюбием. Он не мог позволить ей оставить последнее слово за собой. Не перед другом. Не на своей территории.
— На твои деньги? — он встал, опираясь кулаками о стол. Стул с противным визгом отъехал назад. — Твои копейки — это деньги? Да ты на прокладки себе заработать не можешь, нищебродка! Живешь в моей квартире, жрешь мой хлеб, спишь на моей кровати и еще смеешь рот открывать?
Он схватил кусок хлеба и швырнул его в Ольгу. Хлеб ударился ей в грудь и упал на пол.
— Подними, — приказал он. — И положи на стол. Это мой хлеб. Я его купил. А ты его на пол роняешь.
Ольга смотрела на кусок хлеба у своих ног. В этот момент в ней умерло всё, что связывало её с этим человеком. Воспоминания о свадьбе, о первых годах жизни, о надеждах — всё это превратилось в серую пыль. Она видела перед собой не мужа, а чужого, омерзительного мужика с сальными губами и пустыми глазами.
— Нет, — сказала она.
Слово упало в тишину, как камень. Вадим перестал жевать. Сергей замер, не веря своим ушам.
— Что? — переспросил он шепотом, который был страшнее крика. — Ты что сказала?
— Я сказала «нет», — повторила Ольга, поднимая глаза и глядя ему прямо в переносицу. — Я не буду поднимать. И я не буду больше слушать этот бред. Ты пьян, Сережа. И ты жалок.
Лицо Сергея пошло багровыми пятнами. Он медленно обошел стол, пнув стул так, что тот с грохотом ударился о стену. Вадим вскочил, опрокинув свой стакан, пиво полилось на пол, смешиваясь с грязью, но никто не обратил на это внимания.
— Ты, тварь, страх потеряла? — прорычал Сергей, надвигаясь на жену. — Ты думаешь, при Вадике я тебя не трону? Думаешь, защитника нашла?
Ольга не отступила. Она стояла у раковины, и её рука нащупала холодную сталь ножа, который она забыла убрать. Она не собиралась нападать. Но она больше не собиралась быть жертвой.
— Только тронь, — произнесла она, и её голос звучал на удивление спокойно, словно она говорила о погоде. — Только попробуй. И ты узнаешь, что такое настоящий скандал. Вадик, — она перевела взгляд на гостя, который стоял ни жив ни мертв, прижав руки к груди. — Тебе лучше уйти. Сейчас будет некрасиво.
Вадим открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сергей, не глядя, отмахнулся от него, как от назойливой мухи.
— Сидеть! — рявкнул он другу. — Никто никуда не пойдет. Ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть, как я учу эту суку уважению.
Он сделал выпад, пытаясь схватить Ольгу за горло, как делал это раньше, сотни раз. Но на этот раз сценарий, написанный им, дал сбой.
Сергей остановился в полушаге. Его рука, занесенная для удара или захвата, зависла в воздухе, словно наткнувшись на невидимую преграду. Этой преградой был не нож, который Ольга всё еще сжимала в опущенной руке, и даже не присутствие свидетеля. Его остановил её взгляд. В нем не было привычной жертвенности, того влажного, собачьего страха, которым он питался годами. Там была пустота. Абсолютная, сухая, безжизненная пустыня, где ему больше не было места.
Вадим, почувствовав, что воздух в кухне наэлектризовался до состояния, когда от любого резкого движения может ударить током, решил разрядить обстановку. Ему было плевать на их отношения, ему просто хотелось допить пиво без поножовщины или уйти, сохранив лицо.
— Да ладно вам, ребят, — он криво усмехнулся, нервно теребя край скатерти. — Чего вы завелись? Ну, мясо и правда... своеобразное вышло. Жестковато, может? Оль, ну согласись, с кем не бывает. Серёг, может, пиццу закажем? Я угощаю. А то ужин этот... ну, не задался.
Шутка была плохая. Неуместная. Она повисла в тишине, как тяжелый запах перегара. Сергей медленно опустил руку, но не отошел. Слова друга дали ему новую опору. Ему нужно было вернуть контроль, перевернуть ситуацию так, чтобы виноватой снова оказалась она.
— Слышала? — Сергей ткнул пальцем в сторону Вадима, не сводя глаз с жены. — Даже гость говорит, что жрать это невозможно. Ты испортила вечер не только мне, но и человеку. Извинись.
— Что? — переспросила Ольга. Её голос был ровным, лишенным интонаций, словно она говорила с автоответчиком.
— Извинись перед Вадимом, — с нажимом повторил Сергей, чувствуя, как к горлу подступает желчь бешенства. — Скажи: «Прости, Вадик, что я безрукая дура, накормила тебя подошвой». Живо!
Ольга перевела взгляд на Вадима. Тот вжался в стул, пытаясь стать невидимым. Потом она снова посмотрела на мужа. И вдруг улыбнулась. Это была страшная улыбка — одними губами, не затрагивая глаз. Она аккуратно положила нож на стол. Металлический стук прозвучал как гонг.
— Извиниться за мясо? — тихо спросила она. — Хорошо. Я расскажу тебе про мясо, Сережа.
Она сделала шаг вперед, и Сергей, неожиданно для себя, отшатнулся. От неё исходила такая волна ледяного спокойствия, что его пьяный кураж начал испаряться.
— Ты кричал про деньги, — продолжила Ольга, чеканя каждое слово. — Про то, что я трачу твои кровные. Так вот, слушай внимательно. Тот кусок шеи, который сейчас стекает по обоям, стоил три тысячи рублей. Дорого, правда? Но ты не волнуйся. Я не брала деньги из общего бюджета.
— Ты... ты о чем? — Сергей нахмурился, чувствуя неладное. В животе зашевелился липкий страх, не имеющий отношения к насилию.
— Я взяла их из твоей «заначки», — спокойно произнесла она. — Из той, что в старом зимнем сапоге на антресоли. Ты ведь на новую резину копил? Или на что там? На бампер для своей развалюхи?
Лицо Сергея посерело. Он открыл рот, но не смог издать ни звука. Его тайник. Его маленькая мужская тайна, его неприкосновенный запас, который он крысил от семьи полгода.
— Там больше ничего нет, — безжалостно добила Ольга. — Я всё потратила. На этот ужин. На вино, которое ты даже не открыл. На скатерть, которую ты заплевал. Весь твой «запаск» теперь — это жирные пятна на стене. Нравится?
— Ты... ты сука... — прошептал Сергей, оседая на стул, потому что ноги вдруг стали ватными. — Ты не имела права... Это мои...
— Твои? — перебила она, и в её голосе впервые прорезались металлические нотки. — А чьи деньги мы платим за твой кредит, который ты взял на этот чертов телевизор? Мои. Чьи деньги идут на коммуналку, пока ты играешь в «танчики»? Мои переводы. Ты называешь себя кормильцем? Ты — паразит, Сережа.
Вадим, поняв, что разговор зашел на территорию, откуда не возвращаются друзьями, начал медленно подниматься со стула.
— Ребят, я, наверное, пойду... — пробормотал он, боком двигаясь к выходу. — Поздно уже, жена там... волнуется.
— Сидеть! — рявкнул Сергей, но голос его сорвался. Он уже не был хозяином положения. Он был просто побитым, обворованным мужиком в грязной кухне.
Вадим не послушал. Он выскочил в коридор с такой скоростью, будто за ним гнались волки. Через секунду хлопнула входная дверь. Не сильно, трусливо, но этот звук окончательно отрезал их от внешнего мира.
Они остались вдвоем. Сергей сидел, сгорбившись, глядя на пустую банку пива. Вся его спесь, вся его напускная брутальность сдулись, как проколотый шарик. Осталась только мелочная, грызущая злоба.
— Я тебя уничтожу, — прошипел он, не поднимая головы. — Ты пожалеешь. Я тебе жизни не дам. Каждую копейку отработаешь.
— Ты мне уже жизни не дал, — ответила Ольга. Она подошла к столу, взяла тряпку, которую бросила полчаса назад, и швырнула её ему в лицо. Мокрая, грязная ткань с тяжелым шлепком ударила его по щеке и упала на колени.
Сергей дернулся, но не встал. Он сидел, обтекая, чувствуя запах прокисшего соуса и собственной ничтожности.
— Убирай, — сказала она. — Сам. Всё. До блеска. А я иду спать. И если ты войдешь в спальню, я вызову наряд. И поверь, мне будет что им рассказать и показать. Синяки на моих руках еще свежие.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни. У порога она остановилась, но не обернулась.
— И мясо, кстати, было идеальным, — бросила она в пустоту. — Просто у тебя вкус отбило. Дешевым пивом и собственной желчью.
Ольга вышла. Сергей остался один. В кухне гудел холодильник, и где-то за стеной выли соседские собаки. Он посмотрел на стену. Жирное пятно уже подсохло, впиталось в структуру дорогих обоев намертво. Его не отмыть. Никогда. Придется переклеивать. Или смотреть на него каждый день.
Он сжал в кулаке грязную тряпку. Хотелось заорать, разбить что-нибудь, но сил не было. Было только ощущение липкой грязи, которая теперь была везде — на столе, на стенах, в его карманах и в его душе. Скандал закончился. Но война только началась, и в этой войне пленных брать не собирались. Он потянулся к недопитой бутылке Вадима, сделал глоток, и теплая жидкость встала комом в горле, отозвавшись кислой, тошнотворной отрыжкой…