Глава 1. Вес тишины
Тишина в третьем часу ночи обретает плоть. Она не просто опускается на город — она давит, заполняет каждый угол комнаты остывающей, плотной массой. В моей квартире, затерявшейся среди спальных районов, эта тишина всегда была желанным гостем. Здесь, среди ватманов, кальки и слепков с итальянских капителей, я чувствовала себя демиургом.
Меня зовут Полина Андреевна Ветрова. Я архитектор. Всю свою сознательную жизнь я занималась тем, что обуздывала хаос, втискивала бесконечность неба в строгие линии фасадов, рассчитывала нагрузки так, чтобы каждая колонна несла ровно столько, сколько должна, и ни граммом больше. Гармония для меня — не абстрактное понятие из книжек по искусствоведению. Это формула. Это соотношение частей и целого, где нет места случайностям.
Даже сейчас, когда активная практика осталась в прошлом, а дни текут размеренно и предсказуемо, я часто не сплю. Ночью мысли становятся чёткими, как грифель остро заточенного карандаша. На столе передо мной лежал развёрнутый лист плотной бумаги — проект городской библиотеки, который я курировала больше двадцати лет назад. Мягкий свет настольной лампы выхватывал из полумрака строгий ритм пилястр, изящный рисунок оконных переплётов. Я водила пальцем по линиям, и ко мне возвращалось забытое чувство власти над материалом. Здесь, в этом замкнутом мире чертежа, всё было правильно. Логика правила бал.
Я любила этот час. Только я, бумага и безупречная геометрия. Никаких неожиданностей. Никакой боли.
Внезапно по лакированной поверхности стола пробежала едва уловимая дрожь. Экран мобильного телефона вспыхнул, впуская в комнату чужеродный, резкий свет, который разорвал уютный полумрак на клочья.
Сын. Павел.
Сердце, старая, уставшая мышца, пропустило удар. Это был рефлекс, вбитый годами. Звонок или сообщение в такое время — всегда знак беды. Авария. Больница. Непоправимое.
Я потянулась к телефону, стараясь удержать пульс в узде, но на экране не было ни панических гудков, ни коротких, рубленых фраз о помощи. Сообщение было длинным, и каждое слово в нём падало в тишину, как камень в глубокий колодец.
«Мама, прости, что так поздно. Я знаю, сколько ты вложила в этот дом. Мы правда благодарны. Но Инга считает, что тебе лучше не приезжать на день рождения Ванечки. Она говорит, что ты „напрягаешь гостей“ своими рассказами об архитектуре и постоянно делаешь замечания. Атмосфера, понимаешь, становится тяжёлой. Давай лучше поужинаем на неделе, только мы с тобой. Не обижайся».
Я перечитала сообщение дважды. Потом в третий раз, вглядываясь в буквы так, будто они могли сложиться в другой, спасительный текст.
«Не обижайся».
Эти два слова жгли сильнее всего. Мне предлагали не чувствовать. Проглотить, стерпеть, улыбнуться и сказать: «Конечно, сынок, я всё понимаю».
Я закрыла глаза. И цифры, названные в сообщении, исчезли. Вместо них пришли другие образы.
Я увидела морозное утро на стройплощадке. Ветер, пронизывающий до костей, ледяная крошка, бьющая в лицо. Мне пятьдесят три, я стою в разношенных ботинках и контролирую заливку фундамента. Бетон тяжело течёт по лотку, пар валит от него, как от живого существа. Я мёрзну, но не ухожу, потому что каждый замес должен быть идеальным. Я строю дом для сына.
Потом я увидела своё старое пальто. Я носила его пять сезонов подряд, потому что не могла позволить себе новое. Каждую осень я говорила себе: «В следующем году», — и откладывала деньги. На дом.
Я увидела свою несбывшуюся мечту — поездку в Италию. Я хотела стоять под куполом Брунеллески во Флоренции, видеть воочию ту гениальную лёгкость, ту невесомую мощь, о которой читала в книгах. Но билеты были отложены. Снова на дом.
Этот дом не был просто коробкой из стекла и бетона. Я спроектировала его сама. Каждую линию, каждый угол. Экологичный, «умный», идеальный куб, нависающий над обрывом. Я лично выверяла уклон участка, чтобы из окон спальни открывался вид на излучину реки. Я подбирала породы дерева для террасы. Я вложила в него не просто сбережения — я вложила в него душу, время, которое могла бы потратить на себя, здоровье, которое оставила на тех бетонных узлах.
И теперь Инга... Женщина, которая ни дня не проработала на стройке, которая измеряет культуру наличием брендовой сумочки, а интеллект — громкостью смеха над пошлыми анекдотами. Она называет мои разговоры об искусстве «лекциями». Она говорит, что моё присутствие делает атмосферу «тяжёлой».
Конечно. На моём фоне её внутренняя пустота становится слишком очевидной. Я — зеркало, в котором ей страшно смотреть на себя. И разбить зеркало проще, чем меняться.
А Павел... Мой мальчик. Тот самый, которого я таскала на стройки, потому что не с кем было оставить. Тот, кому я покупала первые в жизни настоящие фломастеры, когда мы едва сводили концы с концами. Тот, кого я учила держать удар. Он вырос. И теперь он выбирает путь наименьшего сопротивления. Ему легче обидеть мать, которая, как он знает, простит всё, чем спорить с женой, которая устроит скандал.
В груди медленно разливался холод. Не тот жгучий холод обиды, что выжигает глаза слезами. Нет. Это было остывание стали — то особое, профессиональное чувство, когда понимаешь: несущая конструкция прогнила насквозь. Ремонт невозможен. Косметика бесполезна. Только снос.
Я снова посмотрела на экран. «Не обижайся».
Я не обиделась. Я сделала выводы. Архитектор не обижается на погрешности материала. Архитектор ищет новое решение.
Пальцы легко коснулись экрана. «Хорошо». Одно слово. Отправить.
Экран погас. Тишина вернулась, но это была уже не та уютная тишина единомышленника. Она стала другой — предгрозовой, наэлектризованной. В ней звенело напряжение.
Я встала из-за стола. Движения мои были точны и лишены суеты, словно я всё ещё на объекте и нужно проверить очередной узел. Я подошла к старому сейфу, вмонтированному в стену за шкафом. Его никто не видел двадцать лет. Код я помнила наизусть, как помню формулу золотого сечения.
Щелчок. Ещё один. Тяжелая дверца подалась, пахнув металлом и пылью. Внутри, среди пожелтевших папок с документами и старых фотографий, лежала плотная папка из серой кожи.
Я вынула её, ощутив ладонью непривычную тяжесть. Положила на стол, прямо поверх чертежа библиотеки. Открыла.
Внутри лежал оригинал договора дарения. На тот самый дом. На дом, где сейчас спали мой сын, его жена и мой внук. Где женщина, вычеркнувшая меня из их жизни, видела, наверное, десятый сон.
Я архитектор. Но я ещё и дочь юриста. Мой отец учил меня: «Полина, щедрость должна быть защищена от неблагодарности так же, как фундамент — от грунтовых вод».
Я смотрела на строки договора. Это был не простой документ купли-продажи. Это был договор дарения с правом пожизненного проживания дарителя, осложненный особым условием. Юристы крутили пальцем у виска, когда я составляла этот пункт, но я настояла.
Я перевернула страницу и нашла пункт 14. «О сохранении семейных связей и доброй воле сторон».
Павел, подписывая бумаги пять лет назад, даже не читал. Он был ослеплён. Ослеплён блеском панорамных окон, восторгом от системы «умный дом», перспективой жить «как в европейском кино». Он ставил подписи там, где я указывала карандашом, доверяя мне полностью. А я доверяла своей интуиции.
Пункт гласил, что даритель имеет право в одностороннем порядке аннулировать дарение и отозвать право собственности в случае утраты моральной связи или проявления явного неуважения со стороны одаряемого или членов его семьи, проживающих на территории объекта.
Но у этого пункта был срок давности — пять лет с момента подписания.
Я взяла со стола свой красный чертёжный карандаш. Тот самый, которым я отмечаю критические ошибки, фатальные трещины в проектах. Я обвела дату подписания договора.
Ровно четыре года, одиннадцать месяцев и двадцать девять дней назад.
Я посмотрела на настенные часы. Стрелки показывали начало четвёртого.
У меня оставалось двадцать четыре часа, чтобы активировать этот пункт. Завтра в это же время моё право аннулировать сделку исчезнет навсегда, и дом окончательно перейдёт в их безраздельное владение. Сутки, чтобы превратить этот документ из мёртвой бумаги в оружие возмездия.
Они думают, что я проглочу обиду. Буду сидеть дома, смотреть в окно и жалеть себя.
Они не понимают одного: я не строю воздушные замки. Я строю крепости. И у каждой крепости, даже подаренной, есть потайной ход, о котором знает только архитектор.
Я закрыла папку. Завтра будет долгий день.
Глава 2. Ядерная кнопка
Утром я даже не взглянула в зеркало. Мне не нужно было видеть своё отражение, чтобы знать: лицо моё так же серо и неподвижно, как фасад старой сталинской высотки в пасмурный день. Я оделась в строгое тёмно-серое платье из плотной шерсти, застегнула все пуговицы до самого горла. Металлические пуговицы холодили кожу — этот холод помогал сосредоточиться.
Взяв серую папку, я вышла. Город за окном только потягивался в утренней дымке, но я уже была в пути. Мой старенький, но надёжный седан вёз меня прочь от центра, туда, где среди складов, бетонных заборов и чахлых деревьев прятались офисы тех, кому нет места в глянцевых бизнес-центрах.
Там, в двухэтажном здании бывшей котельной, располагался офис фонда «Второе дыхание». Фонд возглавлял Игнат. Игнат был человеком с биографией, выжженной калёным железом. В девяностые он совершил ошибку, за которую заплатил десятью годами свободы. Когда он вышел, от него шарахались даже дворники. Никто не хотел брать на работу бывшего заключённого.
Никто, кроме меня. Я искала тогда прораба — человека, который умеет держать слово, командовать и заставлять других работать, невзирая на лица. Я рискнула. И он отплатил мне лучшими объектами, которые когда-либо строились в городе. Он держал слово. Слово для него было дороже паспорта. Теперь он возвращал долг обществу, помогая таким же, как он сам когда-то, встать на ноги.
Кабинет Игната пах дешёвым кофе, табаком и строительной пылью. Это был запах, который всегда успокаивал меня больше, чем ароматы самых дорогих духов. Запах дела.
— Полина Андреевна? — Игнат поднялся из-за стола, занимавшего полкомнаты. Его широкое лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало искреннее удивление. — В такую рань? Случилось что?
Я молча положила серую папку на его стол, прямо поверх сметы на закупку кирпича.
— Мне нужен твой юрист, Игнат. И твоя печать. Сейчас.
Игнат нахмурился, но вопросов задавать не стал. Он знал меня почти тридцать лет. Если я говорю «сейчас», значит, время истекает. Он молча нажал кнопку селектора, вызвал штатного юриста, молодого парня в очках, и жестом пригласил меня сесть на видавший виды стул.
Я открыла папку и развернула договор пятилетней давности. Красный карандашный круг вокруг даты горел, как аварийный сигнал.
— Я активирую пункт 14, — сказала я ровным голосом. — Отзыв права собственности на основании нарушения условий о сохранении семейных связей.
Юрист взял документ, пробежал глазами по тексту. Его брови поползли вверх.
— Это... это безупречно составлено, — пробормотал он. — Но, Полина Андреевна, вы понимаете, что это означает? Вы фактически выселяете собственного сына с семьёй.
— Срок активации пункта истекает сегодня в полночь. Я знаю, который час, — оборвала я. — Готовьте документы на переход права. И позаботьтесь об электронной регистрации — время не ждёт.
Игнат тяжело опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом.
— Полина... — он назвал меня так, как называли только самые близкие. — Ты уверена? Это же война. Пашка тебе этого не простит.
— Павел уже сделал свой выбор, — я смотрела прямо в глаза старому другу. — Сегодня ночью он сообщил мне, что я лишняя на празднике жизни его новой семьи. Я вложила в этот дом всё, Игнат. А теперь мне говорят, что я «напрягаю гостей».
Я сделала паузу, чувствуя, как дрожь в пальцах, которую я так старательно подавляла, пытается прорваться наружу. Я сжала кулаки под столом.
— Но я здесь не для того, чтобы забрать дом себе, — продолжила я. — Мне не нужен этот стеклянный куб. Там слишком много пустоты. Он слишком большой для одной меня. Я хочу передать его.
— Передать? — Игнат подался вперёд. — Кому?
— Тебе. Точнее, твоему фонду.
В кабинете повисла тишина. Было слышно, как гудит старый холодильник в углу и как нервно тикают дешёвые пластиковые часы на стене.
— Ты шутишь? — выдохнул Игнат.
— Я похожа на человека, который шутит в восемь утра?
Я достала второй документ, который подготовила ночью. Дарственная от меня фонду «Второе дыхание». Целевое назначение: создание реабилитационного центра и общежития для лиц, освободившихся из мест лишения свободы и оказавшихся в трудной жизненной ситуации.
Игнат взял листок. Его руки, привыкшие держать кувалду и таскать брёвна, слегка дрогнули.
— Полина, это же элитный посёлок. Особняк на скале. Соседи нас сожрут. Они такие скандалы закатают...
— Соседи ничего не смогут сделать. Земля в собственности. Назначение участка позволяет размещать социальные объекты. Я проверила градостроительный план, — я позволила себе едва заметную, жёсткую улыбку. — К тому же твоим подопечным нужно жильё, а моему сыну и его тёще нужен урок. Жестокий, но необходимый.
— Это ядерная кнопка, — тихо сказал Игнат, глядя на меня с каким-то новым, уважительным страхом. — Если мы это подпишем, назад дороги нет. Ты уничтожаешь их мир.
Я вспомнила сообщение Павла. Вспомнила, как Инга — эта женщина с фальшивой улыбкой и пустыми глазами — постепенно вытесняла меня из дома, который я построила. Как она меняла шторы, которые я выбирала, переставляла мебель, нарушая выверенную композицию. Как запрещала внуку брать мои книги, потому что они «старые и пыльные». Они хотели, чтобы я стала тенью. Банкоматом с материнским лицом. Они хотели, чтобы я исчезла, но продолжала переводить деньги.
— Они хотели, чтобы я исчезла, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрдо, как удар молотка по камню. — Теперь я исчезну. Но вместе с крышей над их головами.
— Где ручка?
Юрист молча протянул мне тяжёлую перьевую ручку. Я не колебалась ни секунды.
Росчерк. Ещё один. Дата. Печать. Звук, с которым тяжёлая печать опустилась на бумагу, был похож на выстрел с глушителем. Глухой, неотвратимый, окончательный.
— Сделка зарегистрирована, — сказал юрист, быстро печатая что-то на ноутбуке. — Через систему Росреестра переход права произойдёт в течение нескольких часов. К вечеру фонд станет законным владельцем. Формально у прежних жильцов будут сутки на сбор вещей после получения уведомления.
Я встала. Внутри меня была странная пустота. Ни злорадства, ни торжества, только чувство выполненной работы. Будто я лично проконтролировала снос аварийного здания, которое вот-вот могло рухнуть и покалечить людей.
— Спасибо, Игнат. Жди гостей. Скоро они поймут, что замки сменились.
Я вышла из душного офиса на улицу. Осенний воздух был холодным и прозрачным, как родниковая вода. Я глубоко вдохнула, пытаясь заполнить пустоту в груди кислородом, вытеснить из лёгких запах дешёвого кофе и собственного страха. Я только что разорвала связь, которую считала нерушимой. Мать и сын. Теперь это были просто два человека по разные стороны баррикад.
Глава 3. Тайны мадридского двора
Я уже подходила к машине, когда рука привычно потянулась в сумочку за телефоном. Зачем? Наверное, мазохистское желание проверить, не написал ли сын. «Прости, мам, я был неправ». «Мы передумали». «Приезжай».
Сообщений не было. Зато было уведомление из социальной сети. Алгоритмы услужливо подсунули мне «историю» пользователя Inga_Life. Я нажала на кружок с её фотографией, где она, надув губы, кокетливо смотрела в объектив.
Видео загрузилось мгновенно.
На экране был мой сад. Тот самый сад, где я собственноручно высаживала редкие сорта гортензий, подбирая их по оттенкам так, чтобы цветение перетекало из одного цвета в другой, как на японской акварели. Камера тряслась. Инга снимала себя на ходу, на ней было кричащее, безвкусное пальто цвета фуксии.
— Ну вот, девочки, наконец-то руки дошли, — вещала она визгливым, манерным голосом, тыча наманикюренным пальцем в пространство. — На следующей неделе здесь всё будет по-другому. Надоело это скукотище, этот бабушкин стиль.
Камера развернулась и уставилась на мою беседку. Мою кованую беседку. Я заказывала её по эскизам девятнадцатого века у лучших мастеров-реставраторов города. Каждый завиток, каждая лилия на решётке были выкованы вручную. Там я любила сидеть по утрам, глядя, как туман поднимается над рекой. Это было моё святилище, место силы, где я чувствовала себя частью вечности.
— Вот это убожество мы сносим в первую очередь, — радостно объявила Инга, подходя ближе и пиная изящную кованую ножку своим дорогим сапогом. Я физически ощутила этот удар. — Тут будет зона барбекю с огромным грилем и джакузи. А то старая хозяйка, видимо, думала, что в саду нужно книги читать, а не отдыхать по-людски. Смех, да и только.
Она засмеялась — тем самым громким, нарочитым смехом, который, по её мнению, демонстрировал жизнерадостность.
— Всё, девочки, всех целую. Готовьте наряды к вечеринке.
Видео оборвалось.
Я стояла посреди грязной парковки промзоны, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. Жалость, которая ещё теплилась где-то на самом дне души — крошечная, иррациональная жалость матери к своему ребёнку — погасла окончательно.
Инга только что сама подписала себе приговор. Она хотела снести мою беседку.
Я открыла контакты и набрала номер Игната.
— Игнат, — сказала я, глядя на погасший экран. — Не тяни с отправкой людей. Вручи им уведомление сегодня, как только документы будут готовы. И скажи своим парням, пусть не стесняются. Там в саду кованая беседка... проследи, чтобы её не тронули.
Я вернулась в свою квартиру, но мысли мои остались там, на скале. Я знала их распорядок лучше, чем они сами. Знала, что сейчас в стеклянном кубе царит не радостное предвкушение праздника, а нервная суета, замаскированная под веселье.
Моё короткое «Хорошо» сработало именно так, как я рассчитывала. Для Павла и Инги это слово стало сигналом отбоя воздушной тревоги. Они выдохнули. Я буквально физически ощущала их облегчение. «Мама успокоилась», — наверняка сказал Павел жене. «Она поняла своё место», — победно добавила Инга.
Они решили, что моя гордость сломлена. Что я проглотила оскорбление и смирилась с ролью отверженной пенсионерки.
Глупцы. Они не понимали, что в статике «хорошо» — это несогласие. Это состояние системы перед плановым обрушением.
Я села за компьютер и открыла панель управления «умным домом». Я сама программировала эту систему. Я знала каждый датчик, каждый сервопривод, каждый логический узел. На большом мониторе передо мной развернулась жизнь моего бывшего дома в виде графиков, видеопотоков и логов активности.
На экране с камеры у ворот я увидела курьера. Игнат сработал оперативно. Мотоциклист в яркой жёлтой форме спешился у кованой калитки — ещё не снесённой, слава богу — и нажал на звонок. В руках у него был плотный конверт с красной полосой. Уведомление о смене собственника. Юридическая бомба замедленного действия.
Дверь открыл Павел. Он выглядел задерганным. Рукава его дорогой белой рубашки были закатаны, волосы растрепаны, он держал телефон плечом, что-то объясняя кейтеринговой службе.
— Да, шампанское должно быть ледяным! — кричал он в трубку, не глядя на курьера.
Парень протянул ему планшет для подписи.
— Доставка? Для господина Ветрова?
— Да, это я. Давайте сюда.
Павел нетерпеливо черканул стилусом по экрану, даже не взглянув на название отправителя. Он выхватил конверт и захлопнул дверь.
Моё сердце стучало ровно, как метроном. «Прочитай, — мысленно приказала я. — Прочитай, что написано на конверте, сын. Пойми, что ты только что потерял».
Но Павел не читал. Я видела на камере в прихожей, как он бросил конверт на тумбочку, прямо поверх горы подарочных коробок, перевязанных золотыми и алыми лентами. Для него это была просто ещё одна открытка. Ещё один счёт за доставку. Ещё одна мелочь, отвлекающая от главного события года — триумфа его тёщи.
Праздник, который они готовили, не имел никакого отношения к моему пятилетнему внуку. Ване нужны были друзья, торт и возможность побегать. Но Инга устроила светский раут. Я видела списки гостей в их семейном чате, из которого они забыли меня удалить. Полезные люди, чиновники, бизнес-партнёры, перед которыми Инга хотела щегольнуть богатством, к которому не имела никакого отношения. Это был спектакль. Пиар-акция под названием «Успешная семья».
Я отвернулась от камеры прихожей. Смотреть на сына было больно, но жалость к нему теперь мешалась с брезгливостью. Он сам выбрал свою слепоту.
Внезапно на моём мониторе всплыло тревожное окно, пульсирующее красным цветом.
ВНИМАНИЕ! ПОПЫТКА ИЗМЕНЕНИЯ ПРАВ АДМИНИСТРАТОРА!
Я нахмурилась. Кто-то пытался войти в корневые настройки системы безопасности. Я быстро проверила логи. Запрос шёл с планшета, который стоял в гостиной на журнальном столике. Инга, конечно.
Ей было мало выгнать меня физически. Она хотела стереть моё присутствие и в цифровом пространстве. Пыталась сменить мастер-код, чтобы я не могла даже дистанционно открыть ворота, если вдруг решу приехать. Она хотела запереть замок изнутри.
На экране бежали строки кода. Она вводила стандартные пароли. Даты рождения внука. Имя Павла. Простые комбинации вроде «12345». Своё имя.
Наивная. Я защитила эту систему двухфакторной аутентификацией и шифрованием, которое сама же и настраивала.
ОТКАЗАНО В ДОСТУПЕ.
ОТКАЗАНО В ДОСТУПЕ.
БЛОКИРОВКА ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ НА 60 МИНУТ.
Я представила её лицо в этот момент. Искажённое злобой, растерянное. Она наверняка тыкала в экран своим длинным ногтем, проклиная «дурацкую технику» и «бабкины заморочки».
— Ты хочешь управлять домом, Инга? — прошептала я, глядя на мигающий курсор. — Ты хочешь, чтобы всё было по-твоему? Что ж... Архитектура — это искусство создания среды. Давай создадим среду, соответствующую твоему нутру.
Мои пальцы забегали по клавиатуре.
Я вошла в режим ручного управления климатом. Дом был спроектирован как идеальный термос: зимой он держал тепло, летом — прохладу. Но система кондиционирования была мощной, с запасом.
Я нашла вкладку «Гостиная» и «Банкетный зал». Текущая температура: +23°. Комфорт, уют.
Я перевела ползунок влево. Целевая температура: +12°.
Этого недостаточно, чтобы замерзли трубы. Этого вполне достаточно, чтобы гости в вечерних платьях с открытыми плечами начали ёжиться уже через полчаса. Холод проникает медленно, незаметно. Сначала зябнут руки, потом холод охватывает плечи, и наконец начинает казаться, что ледяной воздух исходит от самих стен.
Следующий шаг. Тёплый пол. Зональное отопление было моей гордостью. Керамогранит, по которому так приятно ходить босиком.
Статус: ОТКЛЮЧЕНО.
Теперь полы станут ледяными плитами. Камень будет вытягивать тепло из ног, заставляя гостей подпрыгивать на месте.
И последний штрих. Освещение.
Я всегда учила Павла, что свет — это главный инструмент создания настроения. Тёплый свет расслабляет, создаёт интимность, скрывает недостатки кожи и делает лица красивыми. Это свет свечей, свет очага. Именно такой свет был настроен для вечеринки.
Я открыла настройки сценария «Вечер».
Цветовая температура — максимум. Холодный, резкий, стерильно-белый свет, который не знает пощады. Он подчёркивает каждую морщину, каждый слой тонального крема на лице, каждое пятнышко на одежде. Под таким светом еда выглядит несъедобной, шампанское кажется мутным, а люди — больными и уставшими. Он вызывает подсознательную тревогу, желание уйти, сбежать.
Я нажала кнопку «Применить» и заблокировала возможность ручного изменения настроек со всех настенных панелей.
На мониторе показатели начали меняться. График температуры медленно, неумолимо пополз вниз.
Я откинулась на спинку стула. В моей квартире было тихо и тепло, а там, в доме за многие миллионы, начиналась климатическая зима. Они хотели холодной войны? Они её получили.
Теперь оставалось только ждать. Игнат обещал приехать к самому разгару веселья. А пока пусть Инга попробует объяснить своим светским львицам, почему в её роскошном особняке царит атмосфера приёмного покоя районной больницы в ноябре.
Я закрыла ноутбук. Пора было выпить чаю.
Глава 4. Голая королева
Чай в фарфоровой чашке остыл, покрывшись неаппетитной плёнкой, но я так и не сделала ни глотка. Во мне проснулся не просто мститель, а профессионал, инженер-проектировщик человеческих судеб. Когда видишь трещину в фасаде, можно просто замазать её штукатуркой, а можно начать копать вглубь, чтобы найти причину просадки фундамента.
Инга была трещиной. Но её поведение — эта истеричная, животная агрессия, это маниакальное желание не пустить меня на порог собственного дома — не укладывалось в простую схему «злой невестки». Люди, у которых действительно есть деньги и положение в обществе, ведут себя иначе. Они снисходительны. Они предпочитают игнорировать, а не воевать с пожилой женщиной. Им это просто неинтересно.
Инга же вела себя как зверь, загнанный в угол, который скалит зубы на любого, приближающегося к норе.
Почему?
Я отставила чашку и снова придвинула к себе ноутбук. На этот раз я закрыла панель управления домом. Мне нужны были другие инструменты.
За сорок лет работы главным архитектором города я обросла связями, которые не исчезают с выходом на пенсию. Моя записная книжка стоила дороже золота. Я набрала номер Ларисы Петровны, старой приятельницы из Регистрационной палаты. Она всё ещё работала начальником отдела, сидя в том же кабинете с пыльными фикусами, где мы когда-то утверждали генпланы застройки.
— Полина? — её голос проскрипел в трубке искренним удивлением. — Сколько лет, сколько зим! Неужели решила вернуться в строй?
— Нет, Лара. Частный вопрос. Мне нужно проверить один объект недвижимости и одного человека.
Я продиктовала ей адрес элитной квартиры Инги в центре города. Той самой квартиры, которой она так кичилась, рассказывая о лепнине девятнадцатого века и соседстве с каким-то известным актёром. Инга всегда подчёркивала, что живёт у Павла временно, пока в её апартаментах идёт «грандиозный ремонт». Якобы дизайнер из Милана творит нечто невероятное.
В трубке застучали клавиши. Я слышала этот ритмичный звук и представляла, как бегунок на экране Ларисы ползёт вниз по базе данных.
— Странно, — пробормотала Лариса через минуту.
У меня внутри всё напряглось.
— Что там?
— Объект по данному адресу продан. Полгода назад. В мае.
Я замерла.
— Продан? Кем?
— Собственником, разумеется, гражданкой Ветровой Ингой Сергеевной. Сделка прямая, быстрая. Цена... хм, ниже рыночной процентов на двадцать. Видимо, очень торопилась.
— А где она сейчас прописана?
Пауза затянулась. Клавиши стучали уже тревожнее.
— Полина... — голос Ларисы стал тише. — У неё нет собственности вообще. Ни квартиры, ни дачи, ни даже гаража. Чистый лист. Последняя прописка аннулирована по факту продажи. Формально она... лицо без определённого места жительства.
Я медленно опустила руку с телефоном на стол, включив громкую связь.
— Спасибо, Лара. Проверь ещё кое-что. Базу судебных приставов.
Я уже знала ответ, но мне нужно было документальное подтверждение.
Через минуту Лариса присвистнула:
— Ого! Да тут букет. Три исполнительных производства. Кредиты, микрозаймы... И... погоди-ка, иск от казино. Игорный долг. Полина, с кем ты связалась? Сумма долга почти четыре миллиона. Всё её имущество ушло с молотка, чтобы покрыть хотя бы часть.
Я поблагодарила подругу и положила трубку.
В комнате повисла звенящая тишина.
Пазл сложился.
Инга не просто гостила у Павла. Она не делала ремонт в своей квартире. У неё не было квартиры. Она была банкротом, игроманом, проигравшим всё: жильё, репутацию, будущее.
Вот почему она так вцепилась в моего сына. Вот почему она постепенно, коробка за коробкой, перевозила свои вещи. Я вспомнила, как месяц назад заметила, что гостевое крыло — две комнаты с отдельным входом, которые я проектировала для друзей Павла — оказалось заперто. Павел тогда отмахнулся: «Там склад вещей Инги на время ремонта».
Это был не склад. Это была её жизнь. Те коробки, которые я мельком видела на камерах — всё, что у неё осталось от тридцати пяти лет. Она переехала к ним не временно. Она переехала навсегда, как паразит, который внедряется в здоровый организм, когда его собственный носитель погибает.
И именно поэтому она так яростно выживала меня. Я была единственной угрозой. Я, как хозяйка и создатель дома, могла в любой момент зайти в гостевое крыло. Я могла увидеть, что там не просто коробки, а обжитый быт: её косметика на тумбочке, её халат на крючке. Я могла задать вопросы. Я могла проверить.
Ей нужно было изолировать Павла от меня любой ценой, чтобы сохранить легенду о богатой тёще, которая просто помогает молодым. Если бы Павел узнал, что его жену выгнали не из-за скверного характера, а из-за страха разоблачения нищей игроманки, всё бы рухнуло. Она играла ва-банк. И ставкой был мой дом.
Я снова открыла видеопоток с камер наблюдения. Теперь я смотрела на происходящее другими глазами.
Я видела надменную «светскую львицу», расхаживающую по гостиной в платье цвета фуксии. Я видела мошенницу. Бездомную женщину, которая украла у меня семью, чтобы обеспечить себе тёплую старость за мой счёт.
Она стояла сейчас посреди зала, кутаясь в меховую накидку, и кричала на прислугу, требуя проверить отопление. Она дрожала. Но не только от холода, который я наслала. Она дрожала от страха, что её карточный домик вот-вот рухнет. Она ещё не знала, что фундамент уже взорван.
На экране я увидела, как Павел подошёл к ней, обнимая за плечи, успокаивая. Он выглядел растерянным. Он думал, что это просто технический сбой. Он всё ещё верил, что живёт в своём доме со своей богатой женой, которая скоро, возможно, продаст свою квартиру и они вложатся в недвижимость в Испании.
Бедный, наивный мальчик. Он даже не подозревал, что кормит человека, который утянет его на дно.
Сомнения, которые ещё теплились где-то на периферии сознания — «может, я слишком жестока? Может, стоило просто поговорить?» — испарились, как утренний туман над рекой. Разговаривать с паразитами бесполезно. Их нужно выводить. Холодным, стерильным, хирургическим путём.
Я перевела взгляд на часы. Время шло.
Автобус фонда «Второе дыхание» уже наверняка выехал из гаража.
— Ты хотела жить красиво, Инга? — прошептала я экрану. — Ты хотела скрыть свою бедность? Что ж, сегодня вечером твоя тайна станет достоянием общественности. И ирония в том, что ты сама пригласила зрителей на свою казнь.
Я закрыла крышку ноутбука. Пора было собираться. Я не могла пропустить финал этой пьесы. Я должна была видеть их лица, когда маски будут сорваны.
Я пошла в гардеробную. Мне нужно было что-то строгое, чёрное.
Глава 5. Ледниковый период
Я остановила машину в тени высокой туи, метрах в пятидесяти от ворот. Мотор стих, и я опустила стекло, впуская морозный воздух, пахнущий прелыми листьями и близкой рекой. Отсюда мой стеклянный куб был виден как на ладони. И зрелище, надо признать, было сюрреалистичным.
Из-за моих настроек дом сиял мертвенно-бледным светом, врезаясь холодным скальпелем в уютные сумерки элитного посёлка. Сквозь панорамные окна я видела гостей. Они напоминали замёрзших манекенов в витрине дорогого, но плохо отапливаемого бутика.
Женщины в вечерних платьях с открытыми плечами кутались в палантины и пиджаки своих спутников. Мужчины переминались с ноги на ногу, делая вид, что +12 в помещении — это последний писк европейской моды на «бодрящую свежесть». Их лица, освещённые безжалостным белым светом, казались серыми, осунувшимися, нездоровыми.
Инга металась между ними, как подстреленная птица. На ней было тяжёлое бархатное платье цвета переспелой вишни и меховое манто, которое она так и не сняла. Я видела, как она насильно впихивает бокалы с шампанским в руки дрожащим гостям, громко смеётся, запрокидывая голову, и что-то активно рассказывает, пытаясь отвлечь их от того факта, что изо рта у них идёт едва заметный пар.
Это был театр абсурда. Премьера в ледниковом периоде.
Внезапно музыку, которая едва доносилась до улицы, перекрыл надсадный рёв двигателя. Это был не мягкий рокот дорогих автомобилей, к которому привыкли жители этого посёлка. Это был кашель старого, уставшего дизеля.
К воротам, скрипя тормозами, подъехал автобус. Старый, белый, с ржавыми подтёками по бортам. На его боку красовался логотип: две руки, разрывающие цепи, и надпись крупными буквами: ФОНД «ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ».
Автобус остановился прямо поперёк въезда, заблокировав полированный внедорожник какого-то чиновника. Двери с шипением распахнулись.
Музыка в доме стихла. Гости, радуясь поводу покинуть «холодильник», потянулись к окнам и на веранду.
Первым из автобуса вышел Игнат. Он был в своей неизменной чёрной кожаной куртке, с папкой под мышкой, спокойный, как гранитная глыба.
За ним, грохоча ботинками по асфальту, начали высаживаться его подопечные. Двенадцать человек. Это были не те люди, которых привыкли видеть на коктейльных приёмах в этом районе. Крепкие мужчины с лицами, на которых жизнь оставила глубокие шрамы. Бритоголовые, в рабочих комбинезонах, испачканных цементом и краской. На предплечьях многих синели наколки.
Они выгружались деловито, без суеты. Один вынес алюминиевую стремянку, двое других тащили тяжёлые ящики с инструментом. Четвёртый, огромная детина с перебитым носом, легко закинул на плечо кувалду.
Они не смотрели на ошарашенных гостей в смокингах. Они смотрели на дом, как на объект. Как на работу.
Калитка распахнулась, и навстречу им выбежал Павел. Он был без пиджака, в одной рубашке, и от холода — или от ужаса — его трясло.
— Эй, вы кто? — его голос сорвался на фальцет. Он подбежал к Игнату, пытаясь преградить ему путь. — Вы не можете здесь парковаться! У нас частное мероприятие. Уберите автобус, вы загораживаете выезд гостям!
Инга уже стояла на крыльце, вцепившись в перила. Её лицо, даже в этом мертвенном свете, казалось белее мела. Она поняла. Инстинкт аферистки, всегда сидящей на пороховой бочке, подсказал ей, что это не просто рабочая бригада.
Игнат остановился. Он смерил Павла взглядом, в котором не было ни злости, ни сочувствия. Только усталая, всезнающая решимость человека, который видел слишком много драк и слишком много лжи.
— Мы не паркуемся, Павел, — произнёс Игнат громко, так, чтобы слышали все собравшиеся на веранде. Его бас прокатился над лужайкой, заглушая испуганный шёпот.
— В смысле, не паркуетесь? — Павел растерялся. — Это частная собственность! Я сейчас вызову охрану посёлка!
Игнат медленно открыл папку и достал тот самый документ с печатью, который мы подписали утром, и подтверждение электронной регистрации сделки. Он развернул его перед лицом Павла, как щит.
— Охрану вызывать не нужно. Документы у нас в порядке. — Он сделал шаг вперёд, вынуждая Павла отступить. — Сегодня днём этот дом перестал принадлежать вашей матери. Она пожертвовала его фонду помощи бывшим заключённым. Акт дарения зарегистрирован в Росреестре. Вот уведомление, которое ты собственноручно подписал у курьера пару часов назад.
По толпе гостей пробежал вздох. Кто-то уронил бокал. Звон стекла прозвучал как выстрел.
— Что? — Павел застыл, глядя на бумагу бессмысленным взглядом. — Мама... пожертвовала? Кому? Вам?
— Нам, — Игнат кивнул на своих парней, которые уже деловито замеряли рулеткой ширину ворот. — Мы здесь теперь законные хозяева, Павел. — В глазах Игната мелькнуло что-то, похожее на мрачное удовлетворение. — Согласно уставу фонда, здесь будет общежитие для тех, кому некуда идти. Парни, заноси инструмент. Начинаем с гостиной.
Игнат обернулся к Павлу и Инге, добавив уже деловито:
— По закону у вас есть сутки на сбор личных вещей. Всё, что останется после завтрашнего вечера, переходит в собственность фонда. Время пошло.
Слова Игната повисли в ледяном воздухе, тяжёлые и неотвратимые, как бетонная плита, сорвавшаяся с крана.
На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно только тяжёлое дыхание двенадцати крепких мужчин и далёкий лай собаки. А потом эту тишину разорвал визг.
— Вон отсюда!
Инга сорвалась с крыльца, путаясь в подоле своего вишнёвого платья. Её лицо перекосилось, маска светской дамы треснула, обнажив оскал рыночной торговки, у которой отнимают последний товар.
— Убирайтесь! Это частная территория! Я вызову полицию! Я вас всех засужу!
Она подлетела к Игнату, замахиваясь на него рукой с длинными, хищными ногтями. Но он даже не шелохнулся. Стоял, широко расставив ноги, спокойный, как скала, о которую разбиваются грязные волны.
— Вызывать полицию — ваше право, гражданка, — пророкотал он, не повышая голоса. — Только у них к вам, боюсь, возникнет больше вопросов, чем к нам. У нас документы на собственность. А у вас?
Он медленно, с нарочитой аккуратностью, протянул Павлу конверт.
— Это уведомление о выселении. Ты сам за него расписался. Твоя подпись?
Павел, белый как полотно, дрожащими руками взял конверт. Он смотрел на него так, будто держал ядовитую змею.
— Я... я думал, это доставка, — пролепетал он.
— Думать надо было раньше, — отрезал Игнат и кивнул своим: — Работаем, мужики.
Бритоголовые парни двинулись к дому единым фронтом. Гости, видя эту неумолимую, молчаливую силу, в панике шарахнулись в стороны, прижимая к груди сумочки и бокалы. Кто-то побежал к своим машинам, кто-то просто застыл в ступоре.
Я поняла: пора.
Я открыла дверь машины и шагнула на гравий. Морозный воздух обжёг лицо, но этот холод был мне приятен. Он отрезвлял. Я поправила воротник чёрного пальто и медленно пошла к воротам. Я не пересекла черту. Я остановилась ровно у почтового ящика, на границе участка. Теперь это была чужая земля. Земля фонда. Я уважаю границы — и на чертежах, и в жизни.
Глава 6. Гарпия в грязи
Павел увидел меня первым. В свете прожекторов, бьющих из окон дома, я, должно быть, выглядела как призрак из его прошлой, благополучной жизни. Его глаза расширились. Он отшвырнул конверт и бросился ко мне. Он бежал неуклюже, спотыкаясь в своих дорогих ботинках по мокрой траве, в расстёгнутой рубашке.
Я с горечью отметила, что он бежит не как сын к матери, а как перепуганный ребёнок к тому, кто всегда решал его проблемы. Но в его глазах не было раскаяния. Там был только ужас потери.
— Мама! — закричал он, подбегая к забору. Он вцепился в холодные прутья решётки, отделявшие нас друг от друга. — Мама, ты с ума сошла? Ты видишь, что они делают? Останови их! Скажи им, что это ошибка!
Я смотрела на него спокойно, ощущая странную отстранённость. Где-то внутри, в самой глубокой, потаённой части души, сердце матери кровоточило. Но разум уже возвёл вокруг этой боли стену.
— Я не могу их остановить, Павел, — тихо сказала я. — Это больше не мой дом.
— Ты не могла этого сделать! — Его голос сорвался на визг. — Это же миллионы! Мама, ты вложила в него всё! Ты не могла просто взять и подарить его каким-то зекам! Это моё наследство! Это дом, где вырастет твой внук!
Деньги. Снова деньги. Он говорил о наследстве, о цене, о потерянных квадратных метрах. Он не сказал: «Мама, как ты могла?». Он не спросил: «Что с тобой случилось?». Он видел не стены, которые я строила с любовью, хранящие тепло моих рук. Он видел цифры.
— Это был дом, Павел, — ответила я, и мой голос прозвучал твёрже стали. — Я строила его как крепость для семьи. Но семьи там больше нет. А раз нет семьи, то зачем нужны стены? Теперь это просто актив.
Я сделала паузу, глядя, как за спиной Павла рабочие выносят из гостиной огромную безвкусную картину в золотой раме — портрет Инги в образе императрицы, который она повесила на самое видное место, заменив мою любимую гравюру с видом Флоренции.
— И знаешь, Павел, — продолжила я, кивнув на рабочих. — В отличие от тебя и твоей новой родни, эти люди знают цену второму шансу. Они знают, что такое потерять всё и строить жизнь заново. Ты этого не знаешь. Но скоро узнаешь.
— Ты чудовище!
Вопль Инги разорвал воздух. Она увидела меня. Увидев виновницу крушения своего мира, она окончательно потеряла человеческий облик. Забыв про гостей, про свой статус, про холод, она бросилась ко мне. Её лицо было перекошено такой дикой, первобытной яростью, что я на мгновение испугалась. Руки скрючены, словно когти.
— Это ты! Это всё ты, старая ведьма! — визжала она, несясь через лужайку. — Я убью тебя! Я выцарапаю тебе глаза!
Павел отшатнулся от забора, пропуская её. Он не пытался остановить жену. Он просто смотрел, как разъярённая фурия несётся на его мать.
Но она не добежала.
Путь ей преградили. Молча, слаженно, как единый механизм. Трое из фонда, те самые, кого она назвала «зеками», шагнули вперёд и встали между мной и налетающей гарпией. Они не подняли рук, не сделали ни одного агрессивного движения. Они просто встали стеной, плечом к плечу.
Огромный детина со шрамом через всю щёку, тот самый, что нёс кувалду, скрестил руки на груди и посмотрел на Ингу сверху вниз. В его взгляде было столько спокойного, тяжёлого презрения, что она врезалась в этот взгляд, как в кирпичную кладку.
Она остановилась в полуметре от них, задыхаясь, брызжа слюной.
— Не трогайте меня! — зашипела она, пытаясь обойти живую стену. — Пустите! Я ей устрою! Она лишила меня всего!
— Гражданочка, — прогудел детина, не шелохнувшись. — Отойдите от Полины Андреевны. Руки коротки.
Инга замерла. Она оглянулась. Вокруг стояли её гости. Дамы в мехах, чиновники с застывшими бокалами, её собственная дочь Анфиса, прижимающая к себе перепуганного Ваню. Все они смотрели на неё. Свет прожекторов безжалостно освещал её перекошенное лицо, потёкшую тушь, растрёпанные волосы.
Она поняла, что проигрывает. Что её спектакль окончен. И тогда истерика сменилась паникой — настоящей, животной паникой загнанного зверя, который понимает, что нора завалена камнями и выхода нет.
Она повернулась к Павлу, потом к Анфисе, потом снова ко мне. Её глаза бегали, ища спасение.
— Вы не понимаете! — прохрипела она, и голос её сорвался. — Вы не можете меня выгнать! Ни сейчас, ни зимой! — Она схватила Павла за рукав рубашки, дёргая его как куклу. — Скажи им! Скажи им, что я остаюсь! Пусть они убираются!
— Мама... Инга... — Павел попытался отцепить её пальцы. — Мы снимем квартиру на пару дней, пока не разберёмся...
— Какую квартиру? — взвизгнула она. И этот крик эхом разнёсся по всему посёлку. — На какие деньги? У меня нет денег! У меня вообще ничего нет!
Она осеклась. Но было уже поздно. Слова вылетели. Слова, которые она так тщательно скрывала полгода.
Тишина стала абсолютной. Даже рабочие перестали греметь мебелью, замерли, наблюдая за этой сценой.
Анфиса, стоявшая на крыльце с ребёнком на руках, медленно спустилась на одну ступеньку.
— Мама? — тихо спросила она. — О чём ты говоришь? У тебя же квартира в центре. Ремонт... Ты же говорила, что продаёшь её, чтобы вложиться в бизнес...
Инга затряслась. Она поняла, что только что совершила публичное самоубийство.
— Нет никакой квартиры! — заорала она в лицо дочери, уже не сдерживая рыданий. — Нет никакой квартиры! Я продала её полгода назад! Я всё продала! Всё! Долги, коллекторы, эти проклятые карты! Я пуста! У меня нет ни копейки!
Она рухнула на колени прямо в грязь, смешанную со снегом и пожухлой травой, пачкая своё бархатное платье. Она подняла руки к небу, а потом указала дрожащим пальцем на дом.
— Мне некуда идти! — провыла она. — Вы слышите? Мне некуда идти! Этот дом был моим последним шансом! Я жить здесь собиралась! Я жить здесь хотела, пока не сдохну!
Её вой висел над лужайкой, жалкий и страшный. Маска богатой, успешной женщины валялась в грязи рядом с ней.
Гости, её «элитные друзья», начали пятиться к воротам, отводя глаза. Никто не хочет смотреть на чужой крах.
Я стояла у почтового ящика и смотрела на женщину, которая хотела уничтожить меня. Теперь она валялась у ног моего сына.
Павел стоял, глядя на тёщу сверху вниз. Его рот был приоткрыт. Он переваривал информацию. Квартиры нет. Денег нет. Она жила здесь не потому, что помогала им, а потому, что ей негде было спать.
Он посмотрел на меня. В его глазах читался немой вопрос: «Ты знала?»
Я лишь едва заметно кивнула.
Да, сын. Я знала. И теперь знаешь ты.
Глава 7. Последний аргумент
Анфиса не бросилась утешать мать. Вместо этого она перешагнула через грязь, в которой на коленях стояла Инга, и, подхватив на руки плачущего Ваню, кинулась к решётке забора, где стояла я.
В её глазах не было мольбы. Только отчаяние человека, у которого отбирают последнее. Она выставила ребёнка перед собой, как живой щит. Ваня, напуганный криками, холодом и странными дядями в комбинезонах, рыдал в голос, размазывая слёзы по пухлым щекам.
— Ты довольна? — закричала Анфиса, и её голос, обычно вкрадчивый, сейчас резал слух. — Посмотри на него! Это твой внук! Ты выкидываешь его на мороз! Ты делаешь его бомжом из-за своих амбиций! Какая бабушка так поступит? Ты чудовище!
Павел стоял рядом с женой, опустив голову. Он не мешал ей. Он ждал. Они все ждали, что этот последний аргумент — слеза ребёнка — пробьёт мою броню.
Я смотрела на внука. Сердце сжалось. Больно, остро, до физической боли в груди. Он ни в чём не виноват. Он — чистый лист.
Но я знала: если я уступлю сейчас, я не спасу его. Я лишь продлю агонию, позволю ему расти в этом болоте лжи. Хирургия бывает кровавой, но она спасает жизнь.
Я медленно расстегнула верхнюю пуговицу пальто и достала из внутреннего кармана ещё один документ. Тонкую белую папку.
— Прекрати истерику, Анфиса, — сказала я тихо, но так, что она замолчала на полуслове. — Я не выкидываю внука на улицу. Я выкидываю паразитов. А о внуке я позаботилась.
Я просунула папку сквозь прутья решётки. Анфиса, всё ещё прижимая к себе ребёнка одной рукой, схватила её другой.
— Что это?
— Это договор целевого капитала, — пояснила я, глядя ей прямо в глаза. — Образовательный и жилищный фонд имени Ивана.
Павел поднял голову. Надежда мелькнула в его потухшем взгляде.
— Там оплачено всё, — продолжила я. — Частная школа для Вани на десять лет вперёд. Медицинская страховка. И аренда трёхкомнатной квартиры в нормальном районе. Не хоромы, но тёплая, чистая квартира с хорошим ремонтом. Мебель есть. Заезжать можно хоть сегодня ночью. Ключи у нотариуса, он ждёт вашего звонка.
Анфиса судорожно листала страницы. Её лицо менялось. Она видела цифры. Она видела спасение.
— Но есть одно условие, — добавила я, повысив голос, чтобы слышала та, что всё ещё стояла на коленях в центре двора. — Пункт семь.
Анфиса замерла, вглядываясь в текст.
— Финансирование прекращается немедленно и безвозвратно, — отчеканила я, — если Инга Сергеевна проведёт в этой квартире хотя бы одну ночь, или если она будет проживать с вами под одной крышей по любому другому адресу, который оплачивается из средств фонда.
Повисла тишина, более страшная, чем все крики до этого. Это был выбор. Жестокий, но честный. Крыша над головой, образование для сына — или верность проигравшейся матери, которая лгала им полгода.
Инга медленно поднялась с колен. Её вишнёвое платье было безнадёжно испорчено грязью.
— Анфиса... — просипела она, протягивая руку. — Доченька, не слушай её. Мы что-нибудь придумаем. Мы семья.
Анфиса подняла глаза от документа. Она посмотрела на мать — грязную, жалкую, разорённую. Потом на стеклянный куб, который уже методично заполняли суровые мужчины. Потом на плачущего Ваню. И, наконец, на меня.
В её глазах я увидела работу калькулятора. Анфиса любила комфорт. Анфиса любила стабильность. А Инга только что призналась при всех, что у неё нет ничего, кроме долгов.
Анфиса медленно закрыла папку и прижала её к груди.
— Анфиса... — Голос Инги дрогнул.
— Ты врала нам, мама, — сказала Анфиса. Голос её был ледяным. — Ты сказала, что у тебя есть деньги. Ты сказала, что продала квартиру, чтобы купить дом в Испании. А ты... ты всё проиграла.
— Я хотела, как лучше! — взвыла Инга. — Я хотела отыграться! Ради вас!
— Ты чуть не лишила Ваню всего.
Анфиса сделала шаг назад, отступая от матери. Она повернулась к Павлу:
— Паша, звони нотариусу. Забираем ключи.
— Анфиса! — закричала Инга, делая шаг к дочери.
— Не подходи! — рявкнула Анфиса. — Ты слышала условия? Если ты поедешь с нами, мы потеряем квартиру. А мне некуда вести ребёнка. Разбирайся со своими долгами сама.
Павел, всегда ведомый, посмотрел на жену, потом на тёщу, и молча достал телефон. Он выбрал сторону. Сторону, где было тепло, сухо и бесплатно.
Гости, наблюдавшие эту сцену, окончательно поняли: вечеринка окончена. Началось постыдное бегство.
Дама в соболях, которая ещё полчаса назад восхищалась щедростью Инги, бочком двинулась к выходу. В руках она крепко сжимала коробку с дорогим подарком для именинника.
— Куда же вы? — ядовито крикнула я, не удержавшись. — А как же торт?
Дама ускорила шаг, делая вид, что не слышит.
— Постойте! — вдруг закричала Инга, кидаясь к гостям. — Помогите мне, кто-нибудь! Мне нужно где-то перекантоваться!
— Извини, дорогая, у нас ремонт, — буркнула дама, ныряя в свой автомобиль.
Один за другим «друзья» растворялись в темноте, увозя с собой подарки. Никто не оставил даже игрушечной машинки для Вани.
Инга осталась стоять одна посреди пустеющего двора, отвергнутая дочерью, брошенная друзьями.
Глава 8. Стекло и сталь
И тут входная дверь дома распахнулась настежь. На крыльцо вышли двое парней Игната. В руках они несли огромную, аляповатую картину в тяжёлой золочёной раме — пейзаж с лебедями, который Инга купила за безумные деньги.
— Куда это? — спросил один из парней.
Игнат, стоявший у входа с планшетом, махнул рукой в сторону газона.
— На траву ставь! И вон те статуи греческих богинь из пластика тоже выноси!
Парни с грохотом опустили «шедевр» прямо на пожухлую траву, прислонив к кованому забору. Следом вынесли позолоченный торшер в виде пальмы, потом коробки с китайским фарфором, потом какие-то нелепые диванные подушки.
Лужайка перед домом, задуманная мной как образец ландшафтного минимализма, стремительно превращалась в вещевой рынок. Вещи, которыми Инга пыталась купить статус, теперь валялись в грязи, никому не нужные.
Игнат подошёл к забору и посмотрел на Ингу, которая стояла, обхватив себя руками, и тряслась от холода.
— Гражданка, — сказал он деловито. — Если вам что-то из этого нужно, забирайте сейчас. Через час мы вызываем мусоровоз.
Я развернулась и пошла к своей машине. С меня было довольно. Я не хотела видеть, как она будет рыться в этой куче хлама.
Я села за руль. Руки не дрожали. В зеркале заднего вида я видела, как Павел и Анфиса с Ваней на руках садятся в такси, даже не взглянув на Ингу. Огни стеклянного куба сменились с мертвенно-белых на обычный тёплый свет. Новые хозяева перенастраивали дом под себя.
Я включила зажигание.
Впереди меня ждала дорога в аэропорт. В моей сумочке, рядом с паспортом, лежал билет в один конец. Рим. Флоренция. Купол Брунеллески, который я мечтала увидеть сорок лет.
Я посмотрела на дом в последний раз. Он был красив. Идеальные пропорции, стекло, сталь, свет. Мой лучший проект. Пусть теперь там живут те, кто знает цену второму шансу.
Я нажала на газ. Старый седан послушно вырулил на трассу.
Дома нужно было собрать чемодан. На этот раз — настоящий чемодан для настоящей жизни.
Всё только начиналось.
Эпилог. Линии судьбы
Прошло три месяца.
Я сидела в маленьком кафе на площади Синьории во Флоренции. Передо мной стояла чашка обжигающего эспрессо, а в руках был блокнот, куда я зарисовывала детали фасада палаццо. Солнце золотило камень, делая его тёплым, живым. По брусчатке цокали каблуки туристок, где-то пел уличный музыкант.
Телефон, лежащий на столике, ожил. Павел.
Я взяла трубку.
— Мама? — голос сына звучал иначе. Взрослее. — Привет. Ты где?
— Во Флоренции, Павел. Стою под куполом Брунеллески.
Пауза.
— Здорово, — наконец сказал он. — Мам, я хотел... поговорить. Мы тут с Анфисой... В общем, мы нашли работу. Я ушёл из той конторы, устроился в строительную фирму. Прорабом. Анфиса тоже работает. Квартира, которую ты сняла... нам её надолго хватит? Мы стараемся копить.
— Надолго, Павел. Договор продлевается автоматически, если условия соблюдаются.
— Мы соблюдаем, — быстро сказал он. — Мама... я про то письмо... ночью... прости меня. Я был дурак.
Я молчала. Смотрела, как солнечный луч скользит по мраморной плите под ногами.
— А Инга? — спросила я.
— Уехала. К какой-то дальней родственнице. Мы не общаемся. Анфиса... ей тяжело. Но она не хочет даже слышать о матери. Наверное, стыдно. Или страшно, что та снова втянет нас в долги. Я не знаю. Мы просто стараемся жить дальше.
Я кивнула, хотя он этого не видел.
— Держи линии, Павел, — сказала я. — Ты теперь строитель, должен понимать.
— Понимаю, мам. Я всё понимаю.
Мы попрощались.
Я убрала телефон в сумку и снова взялась за карандаш. Рука легко выводила изгибы старинных арок, пропорции, выверенные веками. Архитектура не терпит лжи. В ней всё видно сразу — где трещина, где перекос, где слабый раствор. В людях — сложнее. Но и в них можно разобраться, если смотреть не на фасад, а на то, что внутри.
Допив эспрессо, я закрыла блокнот и пошла к собору. Меня ждал купол. Тот самый, который я мечтала увидеть всю жизнь.
Он был прекрасен. Он был реален. И он был мой.