— Ты бы хоть брови привела в порядок, что ли… — сказал муж, застёгивая рубашку. — Смотреть на тебя страшно.
Я остановилась с кружкой чая в руке:
— Что?
— Ничего, — отмахнулся Стас и ушёл в комнату.
Он ушёл, а я ещё минуту стояла у стола и таращилась в пустоту. Потом машинально пошла в ванную, включила свет, подошла к зеркалу и впервые за долгое время посмотрела на себя дольше тридцати секунд.
Обычное лицо. Умытое, некрашеное. Брови… брови как брови, не ниточки, но и не заросли. Волосы собраны в хвост. Под глазами — лёгкие тени, от смен в ресторане и недосыпов.
«Страшно смотреть», — эхом отозвалось в голове.
* * * * *
Я повар в хорошем ресторане, работаю там уже пятый год. Муж — Стас, преподаватель в университете. Дочь Аня — студентка второго курса, учится на экономиста в том же универе, где и он работает.
Мой обычный день:
- подъём в семь;
- умыться, собрать волосы, быстро закинуть что‑то на плиту;
- разбудить Аню, проверить, не забыла ли зачетку/конспект;
- в девять — уже на кухне ресторана.
Косметику я никогда особо не любила. Во‑первых, жар на кухне, всё течёт и размазывается. Во‑вторых, домой приползаю вечером без сил — бы до душа дойти. Максимум — крем, бальзам для губ и тушь по праздникам.
Стас долгое время на это внимания не обращал. По крайней мере, вслух. Было ощущение, что мы просто живём: он со своими лекциями, студенческими советами, я с кастрюлями и заказами. Дома пересекались, обсуждали Аню, коммуналку и что купить на неделю.
А тут вдруг — «ему стало смотреть на меня страшно».
Я попыталась сделать вид, что не зацепило. Но вечером, когда чистила картошку на суп, ловила себя на том, что думаю не о меню на завтра, а о своём отражении.
«Может, он прав? — невесело думала я. — Я же действительно перестала за собой следить…»
Через пару дней Стас уцепился уже за другое.
Я мыла посуду, он завязывал галстук перед зеркалом в коридоре. Новый, бордовый, с тонкой полоской. Я такой точно не покупала.
— Красивый галстук, — заметила я.
Он дернулся, посмотрел на меня в отражении:
— А… это. На день рождения подарили.
— В июне? — машинально уточнила я.
На дворе был октябрь.
Он поморщился:
— Ну да. Что тут такого?
Я промолчала. Галстук сменился новым парфюмом — резким, молодёжным. А телефон стал жить экраном вниз. Вечерние «задержался в универе» случались всё чаще.
И ещё эти его замечания, мелкие, как булавки:
— Маникюр, вообще-то, существует, — скосил он глаза на мои руки, когда я доставала из духовки пирог.
У меня — короче некуда, без лака. Рабочие руки повара: чтобы нигде ничего не зацепить, не занести. Шрамы от ожогов, мозоли от ножа.
— Может, волосы покрасишь? — как‑то вечером произнёс он мимоходом. — Седина полезла.
Потом дошёл до фигуры:
— Раздалась ты что‑то, — сказал, натягивая пальто. — Следить надо за собой. А то выглядишь, как кадушка с тестом. Меньше есть, больше двигаться не пробовала?
Я стояла у плиты, в растянутой футболке и домашних штанах, и думала: «Интересно, это он кому сейчас рассказывает? Мне, которая с утра до ночи на ногах, или себе, который доволен своим пивным животиком?»
Но дело уже было не в весе.
В какой‑то момент пазл сложился.
Новый галстук, духи, вечные «совещания», телефон вниз экраном и его вдруг проснувшийся интерес к моим бровям, ногтям и талии.
«У него кто‑то есть», — спокойно констатировала я однажды ночью, перебирая в голове факты.
Спать после этого стало бесполезно.
* * * * *
На следующий день я отпросилась с работы под предлогом «надо в поликлинику», села в машину и поехала к университету, где Стас читал лекции.
Дождь моросил, дворники скрипели туда‑сюда. Я припарковалась напротив центрального входа, опустила спинку сиденья и сидела, чувствуя себя героиней сопливой мелодрамы.
«Вот сейчас он выйдет один, — думала я, — а я буду выглядеть ревнивой дурой».
Минут через сорок двери распахнулись, выпускали толпу. Потом сгустились, народ поредел. И тут я увидела его.
Стас шёл не один.
Рядом — девочка. Я не могла назвать её женщиной, язык не поворачивался. Лет двадцать, максимум двадцать два. Светлые длинные волосы, джинсы в облипку, пуховик — ярко‑розовый, такой, что глазам больно смотреть. Она запрокидывала голову, смеялась, болтала руками. А он смотрел на неё.
Смотрел так, как никогда не смотрел на меня. Даже когда мы только познакомились, мне было двадцать шесть, я тогда тоже ходила в узких джинсах и с косой до пояса.
Они вышли к парковке, сели в нашу машину и уехали.
Я не поехала за ними. Просто сидела и смотрела, как дождевые капли стекают по стеклу. В какой‑то момент солнце даже выглянуло, потом снова спряталось — погода явно была под стать моему настроению.
Вечером, когда Стас уснул под телевизор, храпя в полсилы, я позвала Аню на кухню.
— Скажи, — начала я осторожно, — ты не знаешь в универе девушку в ярко‑розовой куртке, с длинными светлыми волосами? Её зовут… Алина, кажется.
Аня, которая до этого ковыряла вилкой салат, замерла и опустила глаза.
— Мам… — она вздохнула. — Я как раз хотела с тобой поговорить. Но всё не решалась.
— Говори, — тихо сказала я.
— Её правда Алина зовут, — кивнула дочь. — Она с четвёртого курса. У них… э… роман. Весь универ знает.
У меня дёрнулась бровь.
— Давно?
— Кажется, с весны, — пролепетала Аня. — Прости, что сразу не сказала. Я думала… вдруг это ерунда какая‑то, флирт, и закончится. Не хотела тебе больно делать. Да и лезть не в своё дело тоже... такое себе...
— Понятно, — кивнула я. — Спасибо, что хоть сейчас сказала.
Она помялась:
— Мам, ты… как?
Я посмотрела на неё. Передо мной сидела уже не девочка, а взрослая, но всё равно моя. В глазах — вина и страх.
— Нормально, — соврала я. — Иди спать. Разберусь.
Она ушла, а я пошла в зал.
Стас спал растянувшись на диване, как кот. Рот приоткрыт, нога свисает, рука под головой. Уставший, обычный. Мой. Вернее, до сегодняшнего вечера — мой.
Я постояла, посмотрела.
— Вставай, — сказала я.
Он дёрнулся, моргнул:
— Чего? Который час?
— Самое время, — ответила я, — собрать вещи и уйти.
Он сел, потер лицо ладонями, пытаясь проснуться:
— Лена, ты чего? Что случилось?
— Алина, — спокойно произнесла я. — Четвёртый курс. Розовая куртка.
На секунду его лицо вытянулось. А потом… как ни странно, он словно выдохнул. Плечи распрямились.
— Слушай, — начал он уже другим тоном, — я как раз думал, как с тобой это обсудить.
Он даже чуть улыбнулся:
— Понимаешь, мы с тобой за столько лет… ну как соседи. Всё по привычке. А с Алиной — другое. Я… я её кажется люблю.
— Чудесно, — сказала я ровно. — Значит, люби. На съёмной квартире. Эта квартира — моя и Анина.
Я специально подчеркнула: не «наша», а «моя и Анина». Договору дарения от родителей, свидетельству о праве собственности было уже больше десяти лет.
Он попробовал сделать жалобные глаза:
— Лена… ну зачем так сразу. Давай спокойно…
— А я как раз спокойна, — отрезала я. — Сейчас собирай вещи.
И ушла на кухню, оставив его сидеть на диване.
Честно сказать: думала, что будет больше слёз, криков, признаний. Но он в итоге собрал пакеты, взял документы и ушёл. Почти легко, даже финального "представления" не было.
Тишина в квартире после его ухода давила так, что хотелось включить хоть музыку, хоть телевизор. Я вместо этого заварила крепкий чай, позвонила маме.
— Ну вот, — сказала она после моего сбивчивого рассказа. — Наконец маски сняты. Ты что думаешь делать?
— Разводиться, — ответила я. — Аня останется со мной. Квартиру делить не будем, она не брачная. Ему помогу с тем, что положено по закону, не больше.
Мама вздохнула:
— Дочка, только в грязь не лезь. Себя беречь надо.
На следующий день я, не откладывая, съездила в ЗАГС, взяла список документов. На работе отпросилась на пару часов, шеф только покачал головой:
— Не ожидал от вашего интеллигента.
Через три дня Стас позвонил. Голос был странный, помятый.
— Лена, — начал он, — нам надо поговорить.
— О чём? — спросила я.
— О нас.
— У нас больше ничего нет, кроме общих лет и дочери, — напомнила я. — Что ещё?
Он замялся:
— Понимаешь… Алина… В общем, она сказала, что не готова к серьёзным отношениям.
Я, честно, не удержалась и хмыкнула.
— Переведи, — попросила я. — «Серьёзных отношений» — это каких?
— Ну… — мялся он, — жить вместе, быт, всё такое. Она думала… Ну, в общем, она другую жизнь себе представляла.
«Другая жизнь» — это ужины в ресторане, красивые фото, поездки. А не мужик с двумя пакетами, без собственной квартиры.
— Лен, — попытался он вернуть разговор, — мы же с тобой столько лет вместе. У нас дочь. Я ошибся. Но ведь можно всё наладить…
— Ты знаешь, — перебила я, — я тоже «не готова к серьёзным отношениям». С тобой. Больше. Никогда.
И отключилась.
Подробности, как водится, принесла Аня.
— Мам, — сказала она как‑то вечером, — ты знаешь, как у них с Алиной всё закончилось?
— Догадываюсь, но расскажи, — попросила я.
— Они сидели в столовке, — начала дочь. — Он ей говорит: «Я ушёл из семьи ради тебя, давай съёмную квартиру возьмём, вместе будем». А она на весь зал: «Ты что, с ума сошёл? Мне не нужен обрюзгший мужик без жилья, мы так не договаривалась!».
Я поперхнулась чаем.
— Прямо так и сказала? «Обрюзгший мужик»?
— Да. Все слышали, — кивнула Аня. — Народ потом весь день шёпотом обсуждал. Он сидел красный, как рак. Я в тот момент в очереди стояла…
Она сжала губы:
— Стыдно было. За него и за себя.
— Ты сама-то как? — спросила я.
— Нормально, — пожала плечами Аня. — Я его люблю, он всё равно мой отец. - потом глубоко вздохнула — Думаю, перевестись. Не хочу, чтобы на каждой перемене кто‑нибудь шептал: «А это та, у которой папа с Алинкой мутил…»
Я смотрела на неё и понимала, что настоящую боль Стас причинил не мне. Мне — предательство и обида. А ей — ощущение стыда за родного человека.
Ещё через пару дней он приехал. С букетом, с немного жалким видом.
— Лена, — начал он с порога, — я всё обдумал. Я дурак. Ты у меня одна. Мы столько лет…
— Стас, — остановила я, — давай без этих "трелей".
— Но мы же семья! — почти вскрикнул он. — У нас дочь!
— Аня была у тебя в голове, когда ты водил Алину в кафе рядом с универом, где учится твоя же дочь? — спокойно спросила я. — Когда она слушала шёпот в коридорах? Когда ты ляпнул при студентах, что дома тебя «жена с сединой и без маникюра» ждёт?
Он открыл рот, захлопнул.
— Ты хоть примерно представляешь, какого ей было? — продолжала я. — Ты из себя жертву сейчас строишь.
Я достала из папки бумагу:
— Вот заявление. Подпишешь со своей стороны — и начнём этот квест.
Он на секунду попытался взять меня «по‑старому» за руку:
— Лена, ты же добрая. Ты всегда всех прощаешь. Я изменился. Я понял. Я - идиот. Алине я больше не нужен…
Он понизил голос:
— Нам же вдвоём тяжело будет. Давай хотя бы попробуем…
— Нам вдвоём не будет тяжело, — ответила я. — У нас будет нормально. Я умею работать. А вот с тобой — на душе тяжело. Постоянно.
Он ещё что‑то бормотал про «бес попутал» и «все мужики такие», но я уже не слушала.
— Стас, — подытожила я, — иди. Время позднее. Мне завтра к восьми на работу.
Он ушёл.
* * * * *
На следующий день, перед сменой, я записалась к косметологу. Не из‑за «бровей» и «седины», а скорее в знак того, что хочу наконец‑то уделить время себе.
Сидя в кресле, я поймала на себе внимательный взгляд мастера:
— У вас хорошее лицо, — сказала она. — Глаза красивые и форма бровей. Чуть подчистить — и всё.
Я посмотрела на себя в зеркале другой оптикой. Не глазами жены, которую считают «запущенной», а просто женщиной.
В отражении была не «страшная» и не «раздавшаяся» тетка, а обычная женщина. С морщинками у глаз — от улыбок. С парой серебристых волосков у висков — от прожитых лет. С руками, которые умеют делать сотни блюд и держать дом в порядке.
И главное — с ощущением, что я больше никому ничего не должна.
Сейчас документы на развод уже в процессе. Аня остаётся со мной, переводиться пока передумала:
— Мам, — сказала она, — я не буду бежать с поля боя из‑за его глупостей. Пусть сам стесняется, я тут не причем.
Стас иногда пишет сообщения в духе «как вы там?» и «может, поговорим?». Я отвечаю коротко и по делу.
Личные отношения с ним закончились для меня в тот момент, когда он смотрел влюблёнными глазами на чужую девочку в розовой куртке и одновременно начал критиковать мою внешность.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...