– Пять лет, Люда. Пять лет я откладывал. Ты же знаешь.
Я знала. Каждый месяц Виталик снимал с зарплаты двадцать тысяч и переводил на отдельный счёт. «На мечту», – говорил он. Улыбался так, что я верила. Пять лет я экономила на себе, чтобы он мог откладывать больше. Пять лет не покупала себе шубу, не ездила к маме в Воронеж, не меняла телефон с треснувшим экраном. Потому что у нас мечта. Общая.
Я думала — машина. Или дом за городом. Или хотя бы отпуск нормальный, не в Анапу на три дня, а куда-нибудь по-настоящему. Виталик никогда не говорил конкретно. «Узнаешь, когда придёт время». Я не давила. Доверяла. Двенадцать лет в браке, дочка Алиса — восемь лет. Куда мне было не доверять.
А потом пришло время.
Я нашла выписку случайно. Виталик оставил телефон на кухне, пока мылся. Пришло уведомление из банка. Я не собиралась смотреть. Но экран загорелся сам, и я увидела сумму.
Один миллион двести тысяч рублей. Списание. Полное закрытие счёта.
Ноги стали ватными. Я села на табуретку и уставилась в экран, пока он не погас.
Виталик вышел из душа в полотенце, мокрый, весёлый.
– Люд, ты чего такая?
– Куда ушёл миллион двести?
Он замер. Полотенце сползло с плеча. Он поправил его. Медленно. Выигрывая время.
– Какой миллион?
– Со счёта. Пришло уведомление. Счёт обнулён.
Он сел напротив. Потёр лоб. Я ждала объяснения. Что-нибудь разумное. Вложил в дело. Помог другу. Купил что-то, что потом окупится. Что угодно.
– Я квартиру внёс, – сказал он.
– Какую квартиру?
– Однушку. Первый взнос по ипотеке.
Я выдохнула. Квартира. Ладно. Странно, что не обсудил, но — квартира. Это ведь для семьи. Может, хотел сюрприз.
– Для нас?
Он не ответил. Просто сидел и смотрел в пол.
– Виталик. Для нас?
– Для мамы.
Я не сразу поняла. Потом поняла. И у меня подкосились ноги — хотя я уже сидела.
Валентина Сергеевна. Его мать. Женщина, которая двенадцать лет смотрела на меня как на прислугу. Которая называла мой борщ «водичкой». Которая на каждом семейном обеде говорила Алисе — «ты вся в папу, слава богу». Которая ни разу за двенадцать лет не сказала мне «спасибо». Ни разу.
Я вспомнила. В прошлом году Валентина Сергеевна начала жаловаться на соседей. Шумят, курят на балконе, подъезд грязный. Каждый раз при встрече — одно и то же. «Мне бы отдельно жить. Тихо. Спокойно».
Виталик кивал. Я думала — ну, кивает. Все кивают матерям. Это вежливость.
Оказывается, не вежливость. Оказывается, это план.
– Подожди, – сказала я. – Ты пять лет копил. Я пять лет экономила на всём. Алисе в кружок рисования не могли записать — три тысячи в месяц, дорого. Я маму не видела два года, потому что билеты дорогие. И ты всё это время копил маме на квартиру?
– Люд, ей семьдесят два. Она заслужила нормальные условия.
– А я? Я что заслужила?
Он опять замолчал. Я встала. Ноги держали, но еле-еле.
– Ты мне говорил — «на мечту». Пять лет! Я думала, это наша мечта. Общая.
– Мама — это и есть наша забота.
– Нет, Виталик. Мама — это твоя мама. А «наша» — это когда ты говоришь жене, куда идут деньги семьи. Ты не сказал. Пять лет.
Он поднялся. Посмотрел на меня. Впервые за двенадцать лет я увидела в его глазах раздражение. Не вину. Раздражение.
– Ты хочешь, чтобы моя мать в семьдесят два года жила в коммуналке с алкашами?
– Я хочу, чтобы мой муж обсуждал со мной, куда уходит миллион двести из семейного бюджета.
Он вышел из кухни. Я осталась одна. За окном соседский мальчишка гонял мяч по двору. Алиса спала в своей комнате. Тихо. Нормальный вечер. Только всё перевернулось.
На следующий день я позвонила маме. Рассказала. Мама молчала долго, потом сказала:
– Приезжай.
– Мам, билеты четыре тысячи.
– Приезжай, я вышлю.
Мне пятьдесят пять лет отроду. Я не была у мамы два года. А маме моего мужа — однушку в новостройке. На мои деньги. На деньги, которые я не тратила на себя. Которые я не тратила на дочь.
Через неделю Виталик привёз Валентину Сергеевну к нам «порадоваться вместе». Свекровь вошла, сняла туфли, прошла в зал. Алиса побежала обниматься.
– Бабушка!
– Алисочка, солнышко, – Валентина Сергеевна погладила внучку по голове. Потом посмотрела на меня. – Людмила, чай сделай. Зелёный, без сахара.
Двенадцать лет. Двенадцать лет одно и то же.
Я поставила чайник. Достала чашки. Две — для них, одну — себе. Руки не дрожали. Злости не было. Было что-то другое. Холодное, тяжёлое, как камень под рёбрами.
Валентина Сергеевна рассказывала Алисе про квартиру. «Там балкон большой, бабушка цветы посадит. И тихо, никто не шумит. Папа твой золотой, столько лет копил».
Папа золотой. А мама — чай подаёт.
– Валентина Сергеевна, – сказала я, ставя чашку перед ней, – вы знаете, откуда деньги на вашу квартиру?
Виталик дёрнулся. Хотел что-то сказать. Я не дала.
– Пять лет ваш сын откладывал с зарплаты. Двадцать тысяч в месяц. А я экономила на всём. Не ездила к своей маме два года. Алису не записывала на рисование. Телефон с трещиной три года ношу. Потому что думала — мы копим на мечту. Общую. А он копил вам на квартиру. И мне не сказал.
Валентина Сергеевна поставила чашку. Посмотрела на Виталика.
– Витя, это правда?
– Мам, она преувеличивает.
– Что именно я преувеличиваю? – спросила я. – Билеты до Воронежа — четыре тысячи. У меня их не было два года. А у тебя был миллион двести — на квартиру маме.
Алиса сидела на диване и смотрела то на меня, то на папу. Большие глаза. Я поняла, что говорю при ребёнке. Но останавливаться не стала.
– Я двенадцать лет в этой семье. Двенадцать лет я готовлю, стираю, работаю на полставки, воспитываю дочь. И двенадцать лет ваша мама называет мой борщ водичкой. А вы, Виталик, за двенадцать лет ни разу — слышите, ни разу — не спросили, о чём мечтаю я.
Тишина. Алиса прижала к себе подушку. Валентина Сергеевна встала.
– Виталий, отвези меня домой.
Они уехали. Я села на пол в коридоре. Просто села, потому что ноги отказали. Алиса подошла, присела рядом.
– Мам, ты плачешь?
– Нет, зайка. У мамы глаза устали.
Она обняла меня. Маленькие тёплые руки. Восемь лет. Её не записали на рисование, потому что «дорого». А бабушке — квартиру.
Вечером Виталик вернулся. Молчал. Я тоже молчала. Легли спать в одной кровати, как чужие.
Ночью я лежала и считала. Двадцать тысяч в месяц. Шестьдесят месяцев. Это если каждый месяц ровно. Но ведь были премии — он тоже часть откладывал. И я ни разу не спросила, сколько на счёте. Ни разу. Потому что доверяла.
На третий день Виталик заговорил.
– Мама звонила. Она говорит, что ей неудобно. Что она не знала.
– Она не знала, потому что ты не сказал. Ни ей, ни мне.
– Я хотел как лучше.
– Для кого?
Он не ответил.
– Виталик, я хочу, чтобы ты вернул деньги в семью.
– Как? Первый взнос не возвращается. Ипотека оформлена.
– Тогда ипотеку платишь ты. Из своей зарплаты. А мою долю — мне. Каждый месяц. Пока не вернёшь.
– Люда, это безумие. Мы не потянем.
– Мы не потянем? А пять лет экономии на ребёнке — это мы потянули?
Он ушёл на кухню. Я слышала, как он хлопнул дверцей холодильника. Потом тишина.
Через два дня я записала Алису на рисование. Три тысячи в месяц. Деньги взяла из заначки, которую держала на чёрный день. Потому что хватит.
Купила билет до Воронежа. Четыре тысячи триста. Через неделю еду к маме. Впервые за два года.
Виталик увидел билет на холодильнике под магнитом. Ничего не сказал.
Прошёл месяц. Ипотеку за мамину квартиру Виталик платит сам. Двадцать три тысячи в месяц. Денег стало меньше, он это чувствует. Я тоже. Но Алиса ходит на рисование. И я была у мамы. Обнимала её, а она гладила меня по голове, как маленькую.
Валентина Сергеевна переехала в новую квартиру. Не звонит. Виталик ездит к ней по субботам один. Возвращается молча. Мы не ругаемся. Но и не разговариваем по-настоящему. Спим рядом, но между нами — та самая выписка из банка. Миллион двести. Пять лет.
Мне говорят — он же для матери старался, что тут плохого. А я не могу понять — если для матери, почему тайком? Почему пять лет врал? И почему его мама заслужила квартиру, а моя дочь не заслужила кружок за три тысячи?
Перегнула я тогда, при свекрови всё выложив? Или правильно сделала? А вы бы промолчали?
***
Интересное на канале: