Их мать пила. Не просто выпивала по праздникам, а пила по-чёрному, запоями, с уходом в штопор на недели. Отец ушёл, когда Тане было двенадцать, а Ленке – два годика. Сказал: "С двумя детьми от алкоголички не выживу", и исчез в неизвестном направлении. Алиментов не было, помощи – тоже.
Таня стала матерью в шестнадцать. Не по своей воле, а по обстоятельствам. Мать то приходила в себя, то снова уходила в запой. Таня тащила дом: готовила, стирала, убирала, выбивала для Ленки место в садике, пробивала льготы, стояла в очередях за бесплатными продуктами. Школу закончила кое-как – не до учёбы было, когда дома шаром покати.
Работать пошла сразу после выпускного. Сначала продавцом, потом официанткой, потом администратором в маленькой гостинице. Днём – работа, вечером – Ленка: уроки проверить, накормить, спать уложить. Мать к тому времени окончательно спилась и умерла, когда Ленке двенадцать исполнилось. Таня осталась единственной опорой.
Ленка росла, и Таня вкладывала в неё всё, чего была лишена сама. Кружки, репетиторы, модная одежда – "чтоб не хуже людей". Институт платный – Ленка не прошла на бюджет. Таня работала сутками, брала подработки, но оплатила. Потом свадьба – дорогую не хотела, но Таня настояла: "Ты у меня одна, всё должно быть красиво". Потом квартира – Ленка с мужем копили, но не хватало. Таня продала свою долю в материнской квартире (той самой, где всё детство прошло) и отдала сестре. "Мне уже ничего не надо, ты живи".
Сама Таня так и не устроила личную жизнь. Мужики, которые появлялись, быстро понимали: у неё не просто женщина, у неё сестра на шее, и сестра эта – на первом месте. Разбегались. К сорока пяти Таня осталась одна в съёмной комнатушке, с маленькой зарплатой и огромным сердцем, которое всегда билось для кого-то другого.
А теперь это сердце решило, что с него хватит. Рак. Операция нужна срочно, пока метастазы не пошли. Триста тысяч. Для кого-то – копейки, для неё – космос.
– Лен, мне операцию делать надо. Онкология. Врачи говорят, срочно, пока не поздно. Мне деньги нужны. Много.
Тишина в трубке была такой густой, что её можно было резать ножом.
– Алло? Лена? Ты слышишь меня?
– Слышу, – голос сестры звучал странно – отстранённо, будто она разговаривала с чужим человеком из службы доставки. – А я тут при чём?
Таня замерла посреди больничного коридора. Мимо сновали медсёстры, пахло лекарствами и хлоркой, где-то плакал ребёнок. А у неё внутри всё оборвалось.
– В смысле – при чём? Лена, мне сорок пять лет, у меня ни кола ни двора, я всю жизнь на тебя и маму пахала. У меня накоплений – ноль. Мне умереть, что ли?
– Тань, ну ты чего наезжаешь? – в голосе сестры зазвенели противные, капризные нотки. – Я тут ни при чём, что ты не накопила. Я сама еле концы с концами свожу. У меня дети, ипотека, муж без работы... Откуда я тебе денег возьму?
– Лена, я тебя поднимала! – Таня уже не сдерживалась, говорила громко, почти кричала, и прохожие оглядывались. – Мать пила, когда тебе пять лет было, кто тебя кормил? Я, шестнадцатилетняя дура, из школы сбегала, чтобы ты с голоду не опухла! Кто тебе институт оплачивал? Я, на двух работах вкалывала! Кто тебе квартиру помогала покупать? Я свою долю отдала, чтобы у тебя было! А теперь ты говоришь – я ни при чём?
– Тань, не кричи, – ледяным тоном ответила Лена. – Я тебя не просила жертвовать. Сама решила – сама и расхлёбывай. У меня свои проблемы. Извини.
Короткие гудки.
Таня прислонилась к холодной стене, сползла по ней на корточки и застыла. В голове билась одна мысль: двадцать пять лет. Двадцать пять лет она вкладывала в эту девочку всё. А для той она теперь – "сама расхлёбывай".
После разговора с Ленкой Таня неделю лежала лицом к стене. Выходить на работу не могла – сил не было. Не физических, а душевных. Заведующая звонила, грозила увольнением. Таня отключала телефон.
На восьмой день в дверь постучали. Таня не открыла. Постучали ещё, потом ключ заскрежетал в замке – у хозяйки был запасной.
– Тань, ты жива там? – голос Надежды Петровны, пожилой хозяйки квартиры, был встревоженным. – Я уж думала, случилось что. Тебе звонят, я трубку взяла. Там какая-то Нина из больницы, говорит, если ты не придёшь, они твоё место другому отдадут.
Таня молчала.
– Тань, – Надежда Петровна присела на край кровати. – Я не знаю, что у тебя стряслось, но ты вставай. Не дело это – так сдаваться. Я чай поставлю, поговорим.
Она напоила Таню чаем с мятой, выслушала, не перебивая, только головой качала. А потом сказала:
– Дура твоя сестра. Таких, как ты, на дороге не валяются. Но ты не смей из-за неё жизнь свою хоронить. Ты себе-то хоть раз в жизни помогла? Вот сейчас и поможешь. Деньги я тебе дам.
Таня подняла глаза.
– Надь, ты с ума сошла? У тебя пенсия маленькая, ты сама еле сводишь...
– А я не сразу дам, – перебила Надежда Петровна. – У меня брат в Германии, я ему позвоню. Он давно просил, чтобы я к нему переехала. Поеду. А квартиру эту продам. Тебе на операцию хватит, и мне там на первое время останется. Я старая уже, мне много не надо. А ты молодая ещё, тебе жить да жить.
Таня смотрела на неё и не верила. Чужая женщина, просто хозяйка квартиры, готова продать единственное жильё, чтобы спасти её, квартирантку. А родная сестра, ради которой она жизнь положила, сказала "сама расхлёбывай".
– Нет, – сказала Таня твёрдо. – Не надо квартиру продавать. Я что-нибудь придумаю.
Она встала, умылась, оделась и пошла в больницу договариваться.
Операцию сделали через месяц. Триста тысяч Таня собрала сама. Помогли коллеги с работы – скинулись кто сколько мог. Помогли бывшие одноклассницы, с которыми она не виделась лет двадцать. Помогла женщина из храма, куда Таня иногда заходила свечку поставить. Деньги приходили отовсюду – маленькими суммами, но их хватило.
Ленка не позвонила ни разу.
Таня лежала в палате после операции, смотрела в белый потолок и думала: как же так? Двадцать пять лет жертв, любви, заботы – и пшик. Пустота. Как будто не было ничего.
А потом дверь открылась, и вошла Ленка.
Таня даже не сразу узнала её. Сестра выглядела... странно. Не при параде, как обычно, а в простой куртке, без макияжа, с красными глазами.
– Тань... – голос сестры дрожал. – Тань, прости меня.
Таня молчала.
– Я дура, – Ленка подошла к кровати, упала на колени. – Я такая дура... я не знаю, что на меня нашло. Я испугалась. Деньги, проблемы... я подумала, что не вывезу. А потом... потом я поняла, что без тебя я никто.
– Встань, – тихо сказала Таня. – Не надо на коленях.
– Ты не понимаешь, – Ленка зарыдала. – Муж меня бросил. Узнал, что я тебе не помогла, и сказал: "Ты такая же и со мной поступишь, когда я буду не нужен". Ушёл к другой. Дети на меня обиделись, узнали всю историю от твоей знакомой, которая им позвонила и всё рассказала. Они сказали: "Ты предательница, ты нам не мать". Я одна осталась, Тань. Совсем одна.
Таня смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости, ни радости от того, что сестра пришла. Только усталость.
– Зачем ты пришла, Лена? – спросила она.
– Прощения просить. И... и помощи. Ты всегда помогала. Научи меня, как жить дальше? Я без тебя не умею.
Таня закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслась вся её жизнь: шестнадцатилетняя девчонка с младенцем на руках, бессонные ночи, работа, работа, работа, Ленкин выпускной, Ленкина свадьба, Ленкины дети, которых Таня нянчила, потому что "сестре надо помогать". И всё это ради того, чтобы сейчас услышать: "Научи меня, как жить дальше. Я без тебя не умею".
– Лена, – сказала Таня, открывая глаза. – А я без тебя умею. Научилась. За этот месяц.
Ленка замерла.
– Ты знаешь, кто мне деньги на операцию дал? Чужие люди. Коллеги, соседи, даже женщина из храма, которая меня в глаза не видела. А ты, родная сестра, сказала "сама расхлёбывай". Я расхлебала. Сама. Без тебя.
– Тань, прости... я исправлюсь... я всё поняла...
– Поздно, – перебила Таня. – Не потому, что я злая. А потому, что я устала. Я двадцать пять лет была твоей матерью, нянькой, спонсором, психологом. А теперь я хочу побыть просто Таней. Просто человеком, который имеет право на свою жизнь.
Она помолчала, собираясь с силами.
– Ты взрослая женщина, Лена. У тебя двое детей. Ты сама мать. Вот и учись жить сама. А я... я тебя прощаю. Но помогать больше не буду. Не могу. Сердце не выдержит.
Ленка ушла. Таня ещё долго лежала, глядя в потолок, а потом повернулась к стене и провалилась в сон без сновидений.
Выписали её через две недели. Встречать пришла Надежда Петровна с большим букетом ромашек.
– Тань, ты домой или ко мне? Я пока не уехала, ждала тебя. Брат звонит каждый день, торопит, но я без тебя не могла.
– К тебе, – улыбнулась Таня. – Домой. Ты же мне как родная стала.
Они шли по улице, весенней, шумной, пахнущей талым снегом и счастьем. Таня остановилась у ларька, купила мороженое – эскимо в шоколаде, как в детстве. Откусила и зажмурилась.
– Знаешь, Надь, – сказала она задумчиво. – Я, кажется, впервые в жизни чувствую себя свободной.
– Это как? – удивилась та.
– А это когда не надо ни за кого отвечать. Кроме себя. Это страшно сначала, а потом... потом оказывается, что ты есть. По-настоящему есть. Со своими желаниями, со своей жизнью.
Надежда Петровна только головой покачала.
Прошло три года.
Таня живёт теперь в Германии. Да, Надежда Петровна всё-таки продала квартиру и уехала к брату, но перед отъездом позвонила:
– Тань, я тут поговорила с братом. У него дом большой, он один живёт. Хочешь, приезжай? Я тебе комнату выбила, будешь мне помогать по хозяйству, а я за тобой присматривать. Вдвоём веселее. А там, глядишь, и работу найдёшь.
Таня подумала день и согласилась. Чего терять? В Москве её ничего не держало.
Теперь она живёт в маленьком городке под Мюнхеном, учит немецкий, работает в местном кафе – хозяйка, русская эмигрантка, взяла с радостью. По выходным они с Надеждой Петровной пекут пироги и смотрят немецкое телевидение, ничего не понимая, но весело комментируя.
Ленка звонит раз в месяц. Говорит коротко, сухо, но звонит. Дети у неё выросли, старший поступил в институт, младшая замуж собралась. Мужа нового не нашла, живёт одна. Таня слушает, кивает, желает здоровья и кладёт трубку. Боли нет. Только лёгкая грусть – о той девочке, которую когда-то нянчила, и о той женщине, в которую эта девочка превратилась.
Вчера Таня получила письмо. Обычное, бумажное, с маркой и штемпелем. Ленка писала:
"Таня, я всё поняла. Ты была права. Я не умела жить без тебя, потому что ты всегда была. А теперь учусь. Трудно, но учусь. Спасибо тебе за всё. И прости. Если сможешь. Твоя сестра Лена".
Таня перечитала письмо три раза. Потом аккуратно сложила и убрала в шкатулку, где лежали самые дорогие сердцу мелочи.
Надежда Петровна заглянула в комнату:
– Тань, пойдём чай пить! Я штрудель испекла, по-местному, брат рецепт дал.
– Иду, – откликнулась Таня.
Она подошла к окну. За ним – аккуратные немецкие домики, зелёные лужайки, горы вдалеке. Солнце светит ярко, почти как дома. И так спокойно на душе, как не было никогда.
– Ничего, Лен, – сказала она тихо, глядя на письмо в шкатулке. – Живи. Я тебя простила. Но жить теперь буду свою жизнь.
Она закрыла шкатулку и пошла на кухню, где пахло яблоками и корицей и ждала её новая, настоящая жизнь. Которую она заслужила.